Женщины Девятой улицы. Том 2 - Мэри Габриэль

Это было одновременно приятное и кошмарное лето: вечеринки каждый вечер; развлечения в том стиле, в каком ими может быть кошмар, если вы понимаете, что я имею в виду… Я говорю об общении в каком-то ужасающем количестве. Художник нуждается в изоляции, даже если ему нравится проводить время с людьми. Иначе возникает такая проблема, как слишком много друзей, слишком много разговоров, слишком много выпивки — чересчур много того, что хорошо в меньших объемах. Это проблемы Нью-Йорка. Люди словно принесли город с собой в Бриджхемптон, в наш «Красный дом»^[2029].

Впрочем, это случилось не сразу. Вначале веселье и шалости были вполне невинными. «Мы много играли в крокет», — вспоминал Луц^[2030]. И в софтбол. На долгие годы многим запомнилась потрясающая способность Элен прибегать на базу на высоких каблуках. А одна ее шутка впоследствии и вовсе вошла в легенду^[2031]. Однажды Элен не спала всю ночь, раскрашивая два грейпфрута в белый цвет. Потом она тщательно нарисовала на них швы и лейбл фирмы Spalding. На следующее утро, когда Филипп Павия прошествовал к ящику с битами, Франц, бывший кэтчером, подбежал к питчеру Эстебану Висенте и незаметно подменил мяч на раскрашенный грейпфрут. О розыгрыше знали все, кроме Филиппа, который занес биту для удара, а Висенте швырнул ему «мяч». Столкнувшись с грейпфрутом, бита, конечно, разбила его на мелкие кусочки, и воздух наполнился цитрусовым ароматом. Хорошая шутка, очень смешная. Павия, посмеявшись, приготовился отбить настоящий мяч. Висенте замахнулся, бросил, и после удара Филиппа в воздухе взорвался очередной грейпфрут. «Ну ладно, — сказал Павия. Он оглядел площадку, на которой остальные игроки чуть не валялись по земле от хохота, а Билл согнулся пополам, корчась от смеха, и произнес: — Давайте уже играть»^[2032]. Матч продолжился без дальнейших происшествий, но все, кто это видел, запомнили шутку Элен навсегда.

* * *

Среди тех, кому в «Красном доме» было словно медом намазано, оказался Джексон Поллок. В конце 1950 г. он снова начал пить и с тех пор провозглашал каждый очередной год худшим в своей жизни. Причем, как это ни печально, следующий год всегда превосходил по этому критерию предыдущий. В 1954 г. Джексон был на грани отчаяния. За целый год он написал всего одну картину, а на его февральской выставке в галерее Джениса не продалось ни одной работы^[2033]. Изучив десять картин, висевших на стенах галереи, Клем покачал головой и сказал другу-художнику, которого когда-то провозгласил гением, что тот «потерял стиль». Поллок ответил на это мрачным полуобещанием-полупредупреждением, заявив Клему, что на этот раз «вообще не собирается выходить из запоя»^[2034]. По словам Ли, Джексон каждый день уходил в свой сарай и разжигал там старую печь, надеясь, что к нему вот-вот вернется вдохновение и он сможет писать^[2035]. Но муза обходила его стороной. Совершенно раздавленный, Поллок страшно злился на самого себя, на людей, которые слишком много ждали от него, и на жену, чересчур давившую на него, как ворчали некоторые парни из их окружения. После бездарно проведенного дня Джексон на закате возвращался в дом в поисках утешения, которое давно уже находил только в одном месте — на дне бутылки.

К счастью для Ли, в тот невероятно трудный год она подружилась с молодой двадцатишестилетней женщиной, которая вместе с мужем и двумя маленькими детьми переехала из Парижа в переоборудованный сарай в Спрингсе. Пэтси Саутгейт была писательницей, а ее муж Питер Маттиссен — одним из учредителей литературного журнала Paris Review^[2036]. Они поселились на Лонг-Айленде, и Пэтси часто прогуливалась с коляской до Файерплейс-роуд, надеясь познакомиться с соседями. Так она встретила Ли, которая, по словам Саутгейт, находилась «на грани коллапса»^[2037]. Пэтси рассказывала: