Когда все кончилось - Давид Бергельсон

В городке шли толки о Вове Бурнесе: он выгодно женится, Вова. Берет красивую девушку-брюнетку, окончившую гимназию в уездном городке. Недавно, говорят, она так выразилась о нем в разговоре с кем-то:

— Очень порядочный молодой человек — этот Вова Бурнес; он, по-моему, куда выше всех моих знакомых с дипломами; не вижу никакого ущерба для его репутации в том, что прежняя невеста отказала ему.

Миреле редко показывалась в ту пору на улице; Бог знает, какие мысли ее волновали.

Однажды только обмолвилась в беседе с акушеркой Шац:

— Пожалуй, та девица, окончившая гимназию, вовсе не глупа.

И несмотря на то, что Шац, недовольная этими словами, хотела оборвать разговор, Миреле прибавила:

— Но как бы там ни было, мне это обидно и досадно, и я не хочу, чтоб Вова стал женихом.

Был серый, уныло-морозный четверг, и над бедными домишками нависла тяжкая будничная забота о куске хлеба:

— Ох, опять справлять субботу? Неужели опять?

Слоняющиеся без дела люди стояли возле лавок на базарной площади и толковали о званом ужине, который должен состояться нынче на селе у Тарабаев:

— Что ж, чего ему недостает, этому Тарабаю?

По окраине города, примыкавшей к крестьянским хатенкам, печально ехала закутанная Миреле в расхлябанных санках реб Гедальи, запряженных парою изможденных кляч; она направлялась к Тарабаю на вечеринку; кошки скребли у нее на душе, когда приказала она кучеренку свернуть к угловой хатенке акушерки Шац.

При виде замка, висящего на дверях акушерки, она пришла в окончательное уныние, постояла немного, словно пришибленная, у входа в дом и, наконец, оставила у бабы-соседки приглашение на вечер к Тарабаям, приписав к нему несколько слов: «Вы непременно должны сегодня приехать туда не столько ради Тарабая, который рекомендует вас соседям-помещикам, сколько ради меня».

Долго стояла она у дверей акушерки, борясь с одолевающими ее сомнениями: «Глупо ехать к этим Тарабаям на их дурацкую вечеринку… Было бы, пожалуй, разумнее повернуть обратно…»

А потом тянулся длинный двадцатичетырехверстный путь, и она сидела печальная и убитая, созерцая пустынные поля, над которыми нависло низкое, хмурое и холодное небо, унылое небо близящейся к концу зимы; и еще пришибленней и ничтожней казалась себе оттого, что далеко позади, по ведущей к Тарабаю дороге, мчались две пары барских саней, принадлежавшие отцу ее бывшего жениха, звоном бубенцов нарушая тишину полей.

Она думала: «Ох, акушерка Шац… пусть бы хоть она приехала туда…»

Через полчаса эти быстро мчащиеся санки догнали ее и поравнялись с нею справа и слева. Седоки, мчавшиеся в щегольских санях по обе стороны ее коляски, не произнесли при этом ни слова по ее адресу, словно не заметили ее. Глядя на них, точно сквозь сон, Миреле заметила: в санях сидел, глубоко о чем-то задумавшись, ее бывший жених, а из других саней сестры его, тепло закутанные, кричали чуть не над самым ее ухом:

— Вова, а не забыл ты захватить?..

Перекликались через ее голову так спокойно и деловито, как будто она была каким-то неодушевленным предметом, и ждали, чтоб он в ответ кивнул им головой; а потом быстро мчались вперед, оставляя ее далеко позади.

Когда обе пары саней уже приближались к далекой черте горизонта и казались совсем маленькими, Миреле стряхнула с себя овладевшую ею полудремоту, и глазам ее представилось такое зрелище: мальчишка-кучеренок, стоя на козлах, стегал без устали заморенных лошаденок, которые подпрыгивали, напрягая последние силы: он, очевидно, пытался догнать умчавшиеся вперед сани. Миреле стремительно рванулась с места и ударила кучеренка по спине:

— Ах, дурак, дурак ты несчастный! И давно ты так гонишь этих заморенных кляч?

Мальчишка смутился, остановил еле дышавших лошадей, пристыженно слез с облучка и добрых полчаса провозился, подвязывая лопнувшие постромки.