Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Отто поморщился, увидел Стэнли, сидящего, уставившись на чашку кофе, подался было к нему, увидел, что с ним сидит, уставившись в пустоту, Ансельм, и остановился. Измотанный подошел к их столику и плюхнулся на стул без приглашения и приветствия.

— Знаешь, как я ее сделал в первый раз, когда сделал? продолжал Ансельм. — Я рассказал свой влажный сон, о ней, она слушала с таким видом, будто все так и было на самом деле, и не успела она оглянуться, как я снова был в нем. Он рассмеялся, но с виду устало, без настоящего интереса к тому, о чем рассказывал, и сидел, барабаня тупыми обкусанными ногтями по столу.

— Наверняка под кайфом была, скучно заметил осунувшийся парень.

— Не стоит… начал Стэнли.

— Зачем теперь прикидываться, будто ты о ней волнуешься? Господи, у нее же не получилось, да?

— У нее бы в жизни не получилось по-настоящему. Газ-то включила, но по всему дому так и ходил сквозняк.

— И все равно, взывал Стэнли, — если она собиралась…

— Собиралась! тебе-то что? Господи, плодишь грешников{303}, что ли? Ее в монастырь сдать надо.

Стэнли промолчал. Опустил глаза, отпил кофе и открыл газету.

— Как там святой Иероним говорит о женщинах? не сдавался Ансельм. — Она — врата дьявола{304}. «Враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло»{305}, говорит Златоуст… И он прервался, без узнавания глядя на приближение Отто.

Отто обошел тех двух молодых людей, кого ранее перебил своим появлением. — Я делаю для литературы то, что Брукнер делал для музыки, сказал один. — И что Брукнер делал для музыки? — Ну скажем так, я делаю в литературе…

— Фрейд!., принеслось на приятном бостонском произношении от высокой девушки. — Хахаха… ну пряям Фрейд.

— Знаешь, в чем беда, как говорит Паскаль, все malheurs происходят от того, что человеку не сидится спокойно в маленькой комнате{306}, сказал высокий из нары. — Тебя угостить? На нем был галстук с первого рейса «Королевы Елизаветы».

— Но почему?., почему? повторял Стэнли, жалобно и непонимающе. — Почему Макс так говорит? Он же знает, что это неправда, будто мы с Анной… спали вместе?.. Он поднял взгляд и включил в свое воззвание Отто. Ансельм смеялся. Пожал плечами.

— Я пришел сообщить вам, милорд, что Стэнли и палиндром складывают зверя с двумя спинами{307}, сказал он и забрал у Стэнли газету.

— Но почему… людям обязательно надо… такое рассказывать?

— Людям? Ты так говоришь, будто это впервые в истории кто-то переспал, сказал Ансельм с интонацией задумчивой и неопределенной. — Das Unbeschreibliche, hier wird’s gecan… Он не поднял взгляд от газеты, листая страницы без заметных пауз для чтения. — Das ewig-Weibliche{308}, чтоб ее, пробормотал он.

Отто стоял, не в силах отвернуться, прикованный уязвленным обвинением в глазах Стэнли, которые снова неуверенно воззрились на стол.

— Когда я видел ее в последний раз, сказал измотанный, — ей постоянно был нужен кто-то рядом, чтобы его спрашивать, правда ли она что-то сделала или куда-то ходила. Уже тогда было видно, что у нее вот-вот поедет крыша.

Ансельм вырвал что-то из газеты и придвинул по столу. — Это тебя развеселит, Стэнли, сказал он. — У колокольни собора Святого Марка тоже вот-вот съедет крыша.

— Она мне однажды сказала, что у нее так выпучены глаза, потому что какой-то врач прописал ей белену, вы знали? Говорила, видит звезды даже днем. Если бы она правда хотела, чтобы получилось, перерезала бы запястья, как Чарльз…

— Господи боже! ты… можешь заткнуться? Ансельм вдруг сорвался на измотанного, потом посмотрел на Стэнли, который тупо таращился на заголовок. — Лучше поспеши, пока там все не рухнуло, сказал он ему.

— Анна… перебил Отто, — пыталась покончить с собой? Я же ее только что видел.

— Анна! Ансельм поднял глаза и рассмеялся над ним.

— Эсме, тихо ответил Стэнли. — Вчера ночью.

— Но что случилось?

— Ты проливаешь. С чего ты вообще пьешь виски-саур? заявил Ансельм.

— У нее крыша съехала. Чеби нашел ее с включенным газом. Потом измотанный повернулся к Ансельму. — А про Чарльза слышал? Его приехала забрать домой его старушка из Гранд-Рапидса, она из Христианской науки.

Отто поставил стакан на стол. Оглянулся так, словно минуты были часами, а часы — днями с тех пор, как он ее видел: это он ее довел. Его грудь расширилась, когда он наконец сделал вдох и отвернулся.

— Приехала вся такая сплошное благоденствие, ну знаете. Думала, сможет обратить его в веру Мэри Бейкер-Эдди{309}, а сама не давала ни гроша, пока он не согласится вернуться с ней домой. Как не понять, почему у него съехала крыша.

Ансельм потянулся к стакану Отто, когда сам Отто поспешил к двери, протискиваясь между двумя молодыми людьми, прерывая

— Скатологический?

— Эсхатологический, доктрина последних вещей…

— Господи, Уилли, ты пьян. Либо пишешь для очень маленькой аудитории.

— Ну и что?., много людей было в платоновском Государстве?

Отто шел по улицам в большой спешке, но двигался почти механически, нога за ногу, и груз перевязи стучал по нему, так что его возбуждение не проявлялось, пока он не поднялся по ее лестнице и не встал с одышкой перед ее дверью. Всю дорогу его губы шевелились, и с них срывались слабые звуки, чириканья прощения, которые он пытался стянуть воедино.

Дверь открыл Чеби. Его рукава были закатаны, а рубашка, с поднятым сзади воротником, расстегнута до пояса, раскрывая голубую линию татуировки, выходившую, судя по всему, из-за плеча. Отто уставился на чудесный медальон, болтавшийся у него на горле, и потом поднял взгляд на маленькие золотые зубки Чеби. — Она…

Чеби кивнул через плечо и отвернулся, оставив дверь приоткрытой. Отто ее толкнул.

Она вышла к нему с другого конца двойной комнаты. На ней было чистое красное хлопковое платье, поверх него — заляпанное голубое. Она приветствовала почти с улыбкой, ее умиротворенное лицо выглядело так, словно вот-вот улыбнется, но нет.

— Но ты… ты в порядке? спросил он, двинувшись к ней.

— Нет. Ей нужно к доктору, сказала она. В руке она держала книгу, которую читала, все еще с пальцем между закрытых страниц. Это была «Хижина дяди Тома»{310}.

Только вблизи он осознал, как сильно она накрашена. От двери ее лицо чуть ли не отливало голубым, но это оказалось отражением аккуратного макияжа у глаз, словно распространявшегося по всему лицу из-за бледности кожи. Губы накрашены так же аккуратно — слегка смягченным, но все же ярким красным. На стене,