Шпион на миллиард долларов. История самой дерзкой операции американских спецслужб в Советском Союзе - Дэвид Хоффман

В письме мужчина объяснял, что после побега Беленко поступили приказы модифицировать радары МиГ-25. Затем шли слова, приковавшие внимание Хэтэуэя. Мужчина писал, что у него есть доступ к разработке системы “обнаружения и поражения целей в нижней полусфере”. Он также утверждал, что может предоставить чертежи радара, который станет базовым на перехватчиках вроде скоростного МиГ-25.

Автор письма в очередной раз изложил схему возможного контакта и указал, что будет ждать его 9 января 1978 года — в новом году.

Он написал, что хочет “сделать то же, что сделал Беленко”. Но так и не назвался.

На следующее утро Хэтэуэй пошел к своему другу, который служил в посольстве военным атташе.

“Что это за чертовщина — обнаружение целей в нижней полусфере?” — спросил Хэтэуэй, сразу перейдя к делу.

“ Ты что, издеваешься? — отвечал друг. — Да это же, черт возьми, одна из самых важных вещей на планете!”{73}

Такой радар позволял бы советскому самолету, набравшему большую высоту, замечать низколетящие самолеты или ракеты на фоне земли. В то время, как считалось, советские военные самолеты такой способностью не обладали; у МиГ-25, на котором улетел Беленко, ее не было. Более того, советские наземные радары также не могли различать цели на малой высоте, и Соединенные Штаты много лет готовились воспользоваться этой уязвимостью с помощью маловысотных бомбардировщиков или усовершенствованных крылатых ракет, способных летать вне поля зрения советских радаров.

Хэтэуэя расстраивали бездействие и страхи Тернера. “Да что такое с этой штаб-квартирой? — спрашивал он. — Они с ума сошли! Что мы тут, на заднице сидеть будем?”

Хэтэуэй испытывал здоровое уважение к КГБ, но понимал, что это не всесильная организация, и он был уверен, что ЦРУ в состоянии работать с агентами в Москве. “Нужно понимать, что все в резидентуре, до последнего человека, точно знали: мы можем работать против этих людей”, — говорил он. Хэтэуэй считал, что Тернеру не хватает хороших советников. Он настоял, чтобы Тернер прислал своего помощника Уильямса в Москву. Как только тот прибыл, Хэтэуэй вывез его в город, чтобы продемонстрировать, как уходят от слежки КГБ, и показать тем самым небрежную работу его сотрудников, даже при плотном наблюдении. Хэтэуэй и Уильямс слушали радиопереговоры КГБ с помощью разработанных ЦРУ раций. “Мы встали на красный свет и услышали: “Помидор!” Эти тупицы кричали о красном свете”, — вспоминал Хэтэуэй. Он отправил Уильямса в Лэнгли с просьбой: разрешить московской резидентуре вернуться к жизни. Уильямс как будто понял его доводы. Но Тернер был непреклонен, и бездействие продолжалось.

После того как человек с заправки передал донесение о радаре для “обнаружения целей в нижней полусфере”, в ЦРУ ему присвоили кодовое имя CKSPHERE — “Сфера”.

Хэтэуэй добивался от центра, чтобы те проанализировали переданную “Сферой” информацию. Из предыдущих двух записок было ясно, что он инженер, работающий в сверхсекретной военной исследовательской лаборатории.

29 декабря из штаб-квартиры поступила внутренняя записка с оценкой ситуации. Необходимо было решить, может ли инженер предложить что-то важное. Но оценка головного офиса была двусмысленной:

Предмет сообщений Источника — бортовые радиолокационные станции, или радары, — чрезвычайно важен. Говоря об РЛС, “способной работать на фоне земли”, он имеет в виду систему “обнаружения целей в нижней полусфере”. Мы знаем, что у Советов нет достаточно эффективного радара для обнаружения целей на фоне земли и что они бросили много сил на решение этой проблемы. Действенная РЛС, способная обнаруживать цели в нижней полусфере, стала бы серьезной угрозой как для бомбардировщиков B-52, так и для крылатых ракет, и информация о передовых советских разработках в этой области соответствует весьма высокоприоритетным разведывательным требованиям. Его предложение предоставить чертежи и наброски имеющихся систем оказало бы значительное содействие анализу.

Однако в заключении говорилось:

Информация, полученная от “Сферы”, представляет разведывательный интерес, однако получение ее правительством США не нанесет серьезного ущерба СССР{74}.

Хэтэуэй был потрясен. Как могли в штаб-квартире не заметить того очевидного факта, что информация инженера как раз и нанесет Советскому Союзу значительный ущерб? 3 января 1978 года, всего за шесть дней до предполагаемой встречи, Хэтэуэй направил в главное управление письмо с собственными аргументами:

Если информация “Сферы” о текущем состоянии советских РЛС для обнаружения целей в нижней полусфере точна, разработка эффективного радара такого типа должна быть для СССР одним из самых приоритетных направлений в свете угрозы крылатых ракет. Если Советы разработают действенный радар такого типа, не будет ли тогда подробная информация о нем относиться к категории “наносящей серьезный ущерб СССР”? Разве подробная информация о нем не поможет США противостоять его действию? Иными словами, если допустить, что “Сфера” говорит правду о себе и его положение позволяет ему следить за советскими разработками эффективного радара, не будет ли это оправдывать риск ПНГ?{75}

Под “ПНГ” подразумевалась возможность высылки оперативника или объявления его персоной нон грата, как произошло с Питерсон.

Хэтэуэй был уверен, что информация “Сферы” слишком ценна, чтобы КГБ стал использовать ее как приманку. Они не стали бы так разбрасываться военными секретами. Готовясь к встрече 9 января, команда Хэтэуэя отправила в головной офис ее подробный сценарий, добиваясь разрешения вступить в контакт со “Сферой”. Они предлагали поговорить с ним лично, спросить инженера о том, кто он, чего хочет и есть ли у него еще информация. В частности, резидентура хотела расспросить его о военной разработке, которую он упоминал в своей декабрьской записке. Тогда инженер отметил, что может добыть чертежи советского радарного комплекса под кодовым названием “Аметист”, который, по его словам, становится базовой РЛС для перехватчиков вроде МиГ-25. Они также планировали выжать из него побольше информации о радаре, способном обнаруживать цели в нижней полусфере. В зависимости от того, сколько времени займет разговор, они намеревались составить график следующих встреч с интервалом в тридцать дней и выбрать для них четыре возможных места. Инженеру планировалось предложить, чтобы он, как и прежде, кидал конверты в окно автомобиля{76}.

Хэтэуэй жаждал вернуться к разведывательным операциям, снова взяться за шпионские дела. Он следовал правилам Гербера: нужно проверять добровольцев, не отмахиваться от них просто так.