Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Но спасибо, я… С Рождеством. Отто остался, со свертком у гениталий, принюхиваясь к сладкому аромату лаванды, только краем сознания замечая, что у этого столика четыре ножки. На его руку села муха, и он просто смотрел на нее.

Во вращающуюся дверь вышли двое, второй — в клетчатом костюме, уже какое-то время дожидавшийся в вестибюле. Он поймал первого за руку. — Это ты, да?

— Что это значит?

— Это ты — Фрэнк? Мне сказали встретиться с тобой в вестибюле. Меня задержали на полчаса, но и ты задержался на час. Товар при тебе? Пять косых в куклах?

— Иисус и Мария.

— Это я толкач, которого к тебе прислали, понял? Куклы у тебя?

— Иисус Мария и Иосиф.

— Да что с тобой, господи?

— Тот педик. Та куколка. Он все забрал. Сидел, терся мне о ногу…

— Куда он пошел? Зайдем и найдем его. Куклы при нем?

— Дождемся здесь. Перехватим, когда он выйдет.

— Ты куда собрался?

— Сюда, в подъезд. Пальто было снято, перевернуто, черный парик отправился в один карман, зеленое кашне и очки — в другой, и появились рыжеватые усы, приклеенные к верхней губе. — Холодно, сказал мистер Синистерра. — И хватит уже звать их «куклами».

Отто ненадолго подошел к стойке, чтобы внести десятидолларовый депозит. Его отвели в номер. Там он сел на краю кровати. Сорвал упаковку с денег и начал пересчитывать. Перевязь мешала. Он сдернул ее и бросил на пол. Потом складывал стопки по десять купюр каждая, разложил чередующиеся передние и тыльные стороны на простыне. Стоял, глядя на них, потом повернулся к зеркалу и провел кончиком пальца по усам. Позвонил вниз и дождался, когда посыльный поднимется с бритвой и «всем, что может понадобиться», убивая время тем, что пересчитывал деньги в разных позах. Когда прибыла бритва, он быстро побрился и оделся. Слегка пришел в себя, взяв четыре двадцатки с мелочью (среди которой была десятка), а все остальное — в ящик, спешно, потому что услышал шебуршание за стенкой и вспомнил свою соседку. Выключил свет, закрыл дверь и встал перед 666-м, где постучался и, несдержанный — и не менее удивленный, обнаружив дверь незапертой, — распахнул дверь.

— Кто… что тебе надо? воскликнула Джин, натянув одеяло до горла, раскрывая своего соседа, чей легкий серый фланелевый костюм лежал на полу.

— Почему ты… почему…

— Убирайся, убирайся отсюда, как ты можешь так врываться к леди.

Дверь хлопнула.

— Это что еще был сейчас за черт?

— Не волнуйся, милый, всего лишь голубой, с которым я познакомилась в баре.

— Голубой?

— Ну знаешь, педик. Сказал, что он писатель, а ведь они в наши дни все педики.

— Вот он, сказал человек в клетчатом костюме. — Из боковой двери. С дороги, бестолочь.

— Разве так разговаривают с Санта-Клаусом?

— Ну так пошел с дороги.

— С Рождеством. Не найдется гроша для старика святого Ника?

— Садись в следующее такси в ряду и следуй за ним.

Два такси отъехали от тротуара с разницей в полминуты, и перед отелем остановилась полицейская машина.

— Я бы засудил вас за ложный арест, сказал мистер Пивнер, когда вошел в вестибюль, с полицейским, — если бы от этого был прок. Вы хоть понимаете, что наделали?

За ним полицейский разговаривал с высоким посыльным, который сказал, — Ну Иисусе, я думал, он был пьян. Мужик с ним — точно был. Полицейский сказал, — Мы забрали его в отделение и нашли при нем иглу. Решили, что наркоман. Он просто в ярости.

— Вы хоть понимаете, что наделали? Вы его видели? Мальчика с таким же шарфом, он приходил со мной встретиться, это был мой сын, мой сын…

Полицейский повернулся к вращающейся двери, и высокий посыльный сказал вслед, — Чтобы два раза не вставать, прихватите с собой Санти-Клауса. Он нас тут совсем довел.

Контроверзы в небе к этому времени ничуть не близились к разрешению; не было никакого обещания перемирия, хотя торги еще могли продолжаться, вызывая морось на периоды монотонного разнообразия, прерываемые нетерпеливыми порывами мокрого снега. Городской горизонт свелся к двум измерениям. Глубины не осталось — она привязана к массе, а ее ощущения и не было, только здания в непосредственной изоляции друг от друга, их высоты — в завихрении ненастья, их огни невероятные в ночи, их достижение — не преуменьшенное в сравнении с массой, что раньше цеплялась к их бокам с притворной поддержкой, а теперь ютилась вне поля зрения, глубина вернется на следующим день в хорошую погоду, притворяясь дальше и разделяя отвесный триумф этих стесненных великанов, сегодня брошенных на испытание их целостности.

Первое такси свернуло на Джонс-стрит; второе ждало на углу. — Он идет в ту дверь, где все копы. Что он там делает. — Я откуда знаю, что он там делает. Нельзя было ему доверять. — Я бы и не доверился педику. — Он не католик. Надо было догадаться. Они наблюдали, как Отто бесе дует с одним полицейским и возвращается в свое такси. — Как на такое вообще может угораздить? — Это все гордыня, смертный грех гордыни я так возгордился этими… этими… О Мария, помолись за меня… Не возгордись я, следил бы за каждым своим шагом… — Давай его просто от пустим, сказал человек в клетчатом костюме, когда такси Отто отъехало от тротуара. — Ну его к черту.

— Отпустить? со всем этим? Думаешь, это ничего не стоит, эта бумага? Думаешь, это какая-то дешевка? Водитель, следуйте за тем такси.

Музыкальный автомат играл «Вернись в Сорренто».

Кто-то сказал, — Вы это читали? это от женщины, которая в прошлом году провела в Риме всю зиму, она тут об этом рассказывает.

Рядом в воздухе зависла вялая ладонь. — Я был во Флориде две страшно дождливые недели и не очень загорел… Вокруг него прыснул смех.

— Я пьянь, сказал один из двух молодых людей за столиком с Викторией и Альбертом Холлами. — Пьянь и больше ничего, повторил он удрученно. — Это еще что, а я и пьянь, и педик, сказал второй, — и алкоголик, и гомосексуал. — И что? вклинился глава семейства. — А я пьяница, гомосексуал и еврей.

Она спокойно оглядела их и допила. — Я алкоголичка, гомосексуал ка и еврейка, заявила она. — И инвалидка. Когда принесли новые напитки, тост подняли за нее.

— А слышал лимерик про мускулистого мужика Рекса? у которого был крошечный орган для секса?

— А ты знаешь, Il у avait une jeune fille de Dijon?[183]

— Es gibt ein Arbeiter von Linz?[184]

— «Вся захватывающая история целиком основана на фактах. Взгляните на красавицу на сопровождающей иллюстрации…{333}