Высокая кровь - Сергей Самсонов

Апрель 1919-го, Нижний Соленый, Сальский округ Области Войска Донского

Матвей со своей высоты, с седла, от земли, ничего не мог видеть и наверное знать, кроме того, что у него творится перед самым носом, но и он, выезжавший со взводом в разведку, прозревал всю невыгодность их казачьей позиции, а вернее, отчаянный промах своих командиров. Но кто он был такой, чтобы указывать головам Генерального штаба? Пропахший конским потом полуграмотный казак, который жадно схватывал красивые слова «динамическая позиция» и «эшелон развития успеха», случайно оброненные при нем генералом Кельчевским, и повторял их про себя, не будучи уверенным, что понял значение правильно.

Мамантов предвидел излюбленный маневр Леденева — охват обоих флангов посредством скрытной переброски отборнейших полков по балкам, — но слишком растянул казачий фронт, переведя почти всю артиллерию и половину пулеметов на угрожаемые балки, надеясь перехоронить по ним всех красных, а Леденев ударил посередке, как ножом в пустоту между ребер, как конским волосом сквозь рыхлый каравай.

Халзанов, чей полк стоял в середине, увидел нарастающую стену суховея, и не успел Еругин вырвать шашку и указать всем направление и строй, как уже стало видно очертания всадников в этой лавине, невесомо летучей и вместе с тем сминающе тяжелой, как молотильные катки на исполинском гуменном посаде.

Матвей успел вспомнить о «тактике кобыльего хвоста» — Леденев впереди на диковинно-страшной своей кобылице, остальные же на жеребцах, и уже не решимость, не злоба, не насилие сотен людей над собой и конями, а могучий инстинкт продолжателей рода несет весь поток: жеребцы рвутся вскачь за красавицей, по пахучему следу. Куда она, туда и все — и уже никакой человеческой силой не осадишь и не повернешь, из потока не вырвешься: никого по отдельности в нем уже нет, воля первого правит, одного вожака, да и тот будет стоптан, вздумай он придержать кобылицу или просто споткнись.

Казачьи сотни вязко и враздробь, весенней грязью разлились по целине, распаляя себя диким воем и гиканьем, и Халзанов бездонно-отчетливо понял, что казачьей дивизии недостанет ни слитности, ни глубины, чтоб сдержать леденевский накат.

Самого Леденева средь всадников не было видно — должно быть, приучился, как Мамантов, руководить со стороны и как бы свыше, уже не сам ведет своих осатанелых голоштанников, а откуда-то сзади, с кургана, взглядом ястреба-перепелятника, отстраненно и чисто вбирает буревое, текучее целое. Да и некогда было искать его. В самый миг столкновения двух разносильных течений Еругину и офицерам стало некем управлять. Казаки потеряли друг друга. Никто в разорвавшихся звеньях не видел своих командиров. Невозможными стали ни смена аллюра, ни заезды направо-налево, ни расхождение всей сотней в стороны, не говоря уж о полке.

Летящий в радостном сознании: за Леденева! как Леденев! — и значит, смерти для него уж нет, — красивый молодой красноармеец кинул взмах, и Халзанов привычным изворотом руки поднырнул под томительно долгий удар. Боль разом выплеснулась на лицо красноармейца, смывая упоение, оскал, раздирая рот в крике и упрятав в расщепы морщин по-ребячьи зажмуренные, ничего не хотящие видеть глаза. Как стрясенное яблоко, шмякнулась кисть, чисто срезанная вместе с шашкой… Удары падали, казалось, уж на каждом лошадином броске, и Матвей, слитый с Громом в одно существо, будто голыми нервами соприкасался с давленьем встречного буревого потока. Шашка рыскала стрелкой парового котла, то упреждающе идя в податливое тело, то вскрикивая жалобным дискантом под ударами, пока он продевал себя, словно нитку в ушко, между скачущими леденевцами.

Почуяв свободу, поворотил коня в пустой простор и во весь мах пустил его назад. Десятков пять багаевцев поскакали за ним. Заплесканные кровью, опростанные лошади кидались вперерез — налитые смертельным ужасом глаза закатывались до белков, как у слепых, молящих о прозрении своего лошадиного бога.

Дивизия Татаркина была опрокинута, фронт корпуса расклинен, Мамантов приказал трубить отход, и все казачьи сотни, восстановив свои порядки, покатились к Жеребкову — встречая улюлюкающих красных пулеметным огнем на подводке к засаде и короткими контратаками… Но вдруг под копытами казачьих коней оборвалась незыблемо-надежная земля — необозримым зеркалом всемирного потопа простерся разлившийся Маныч. Все броды были скрыты. Там, где вода недавно приходилась лошадям по пузо, теперь уж не нащупывалось дно. Казаки заметались врассыпь. Леденевские конники шли у них на плечах, хватали на скаку за мокрые чубы и проводили шашками по шеям, одним движением срезая головы.

С захлебным визгом кони вламывались в воду, месили вскипевший поток, закручивали пенные узлы, уносились течением и пропадали бесследно. Чужие и свои, сбиваясь в водовертях, продолжали друг друга рубить и утягивать с седел на дно. Без того мутный Маныч темнел от вплетенных в его слитный ток расплывавшихся маревных струй свежей крови. Ссыхавшаяся пена рдяным пухом окаймила плавни, шевелясь в камышах и осоке.

Матвея вместе с Громом кружило на стремнине, с какой-то любовной настойчивостью, суля отдохновение, тянуло в глубину… Ото всей его сотни осталось только сорок восемь человек. Коснувшись копытами левого берега, бежали еще двадцать верст, держа к станице Хомутовской на соединение с кубанскими и терскими частями. С ощеренных морд накупавшихся, хрипящих коней, со спин их, с пахов срывались хлопья мыла.

Бегущий полк разматывался, как клубок: измученные лошади валились на скаку. Измочаленные казаки ужами извивались под живыми, занесенными пеной, как снегом, шевелящимися валунами, пытались выдраться из-под коней, освободиться от стремян и вдруг бросали все ползучие усилия спастись, распластываясь, как отбитые вальками, расквашенные на просушку тряпки. Иные, выбравшись на волю, безногими обрубками, пеньками, раскаянными грешниками дожидались красных.

Под Гришкой-шуряком споткнулся Черт. Матвей осадил, повернулся на визг. Привстал и Фрол Шаронов, Гришкин хуторной. Остальные, хмельные от страха, сумасшедшим наметом обтекали троих, видя только багряный диск солнца на самом лезвии недосягаемого горизонта. А позади, саженях в сорока, уже катились вниз по склону с полдюжины гикающих леденевцев.

Матвей сорвал с плеча Шаронова винтовку и выпустил по красным всю обойму, работая затвором со скоростью швейной машины. Сбил с намета, прижал к конским шеям, обвалил одного под копыта.

Как оплеснутые кипятком, вскочили на ноги и конь, и Гришка. С места взяли в карьер. В пригнувшиеся спины захлопали винтовочные выстрелы, зацедили свой нижущий свист накаленные пули, обжигая нутро облегчением, вырываясь из слуха в пустое. Вот так же он, Халзанов, с Леденевым три года назад уходил от немецких гусар.