Высокая кровь - Сергей Самсонов

Февраль 1920-го, Багаевская, Кавказский фронт

Что самое смешное, этот человек не сказал ему ни слова неправды. И за что он воюет, и кого презирает, и даже кого потерял на войне — ни в чем не соврал.

Когда течешь в лаве, то ничего уже не чувствуешь, кроме дрожи земли, кроме гула и натиска всей слитной крови, когда граница меж твоей и общей, братской уничтожается совсем. Вот так и они, леденевские воины, текли и не видели, кто их ведет. Вернее, видели того, единственного, настоящего, могущего быть лишь самим собою Леденева. Не ведали страха — сомнений. Ведь так, как он вел, мог вести только тот, настоящий. Других таких нет.

И вот Северин, как на солнце, взглянул на невозможное сошедшееся «все» и почуял не ненависть, даже не стыд, а сиротство. Из этого сиротства, из этой непереносимой, непроживаемой обиды, хлынувшей в него, как ядовитый газ, возникла и ненависть — вернее, доводящая Сергея до отчаяния безысходности потребность немедленно освободиться от этого газа, проникшего в легкие, в кровь. Один он не вместит, не вынесет. С ней нужно было что-то делать, с этой истиной, — изжить ее, выплеснуть разом на всех, на самого не-Леденева. Так рвется с цепи, удушая себя, забытая собака посреди горящего подворья, хрипит, не силах вытолкать из глотки тлеющую паклю.

Был первый порыв, но он и сам не мог понять — какой, куда, к кому. Поднять Шигонина, который большевистским нюхом чуял в Леденеве какую-то неистребимую частицу зла? Но ему ведь никто не поверит — даже Паша Шигонин не вспыхнет, а Сергею потрогает лоб.

Не попадая зуб на зуб от неуемной дрожи, он вытащил из кобуры тяжелый и холодный револьвер, ощупкой проверил боек, упрятал наган в карман полушубка, поднялся и вышел на улицу, спотыкаясь на ровном.

По околице рдели костры, во всех куренях, в богатых каменных домах, в саманных хатах и сараях, измаянные переходами, трехдневными боями, спали люди и кони — приглушенно ворчала, ворочалась остановившаяся вулканическая лава, не застывая, а напротив, раскаляясь, чтоб поутру, еще до света выплеснуться из станицы и потечь по степи, как с горы.

Сергей задохнулся: отнять у нее Леденева — да, этого! — означало ее ослепить, обезглавить. Убить ее веру — в своего Леденева. Он осознал, что, как и прежде, называет этого нечеловека Леденевым, иначе не может никак. Он, Сергей, был один, а Леденев — со всеми и во всех, все были его, неразделимые, одно с ним тело, и закричи Сергей: «Не тот!» — вот эта лава только вытолкнет Сергея из себя и потечет за Леденевым дальше. Но если этого вот Леденева от лавы не отнять, то куда он ее поведет? Теперь-то — куда? Когда наконец прорубился к своей настоящей семье? А главное — кто расстрелял комиссаров? Кто брата убил? Так ясен был ответ, что сердце у Сергея отказывалось биться, а легкие — дышать.

Смотрел на черный мыс левад, на крайние дома по правой стороне, на рдяные крапинки дальних костров, мерцающие в синем мраке над девственной голубизной заснеженной степи, и вдруг из сиреневой темени возникла одинокая фигура. В остроконечном башлыке, скрывающем лицо — такое свое и такое чужое, — комкор обыкновенным твердым шагом направился к штабу.

Сергея затрясло. Насилу выждав время, чтоб установить дистанцию, он снова, как собака за хозяином, пошел за Леденевым. Провалы темноты чередовались с розовато-желтыми полянами костров, и с каждым новым заревом в Сергее распускалась огненная сила, решимость ему самому непонятно на что — и тотчас схлопывалась, гасла в темноте. Он был закупорен в самом себе, шел будто с вырезанным языком. Кончать — или его, или себя… кого, он не решил… кого — как будто было и неважно, лишь бы как-нибудь, чем-нибудь оборвать это знание правды, потрясающе ясное чувство леденевского зла, непрощаемого воровства, даже будто ошибки природы — да, той самой природы, которая наносит на кожу ядовитых гадов защитные узоры, скрывая их от глаз врагов, выдавая за землю, за мертвое. «Отсюда выродился змей, Иуда донской Халзанов».

Его окликали патрульные и часовые, и он механически называл слова пропуска и шел, как погоняемая лошадь, вращающая оросительное колесо, но черпая не воду, а свинец… Проник на школьный двор, поднялся мимо часового на крыльцо и сунулся в подслепо освещенные керосиновым пламенем классы, где в незыблемых водорослях махорочного дыма кричали в телефоны, горбились над картами, разматывали ленты телеграмм бессонные штабные люди. Уперся в последнюю дверь и толкнул.

Живой, невыносимо настоящий, могущий быть только собой Леденев, с босыми ногами в дымящемся медном тазу, сидел на венском стуле у стола, мял пальцами грудь и улыбался, как от боли в сердце, — наверное, спящему сыну, единственному, что роднило его с прежней, сожженной и сменянной жизнью.