Я, Легионер - Георги Лозев

Именно эти мысли дали мне силы продолжать бежать. Мое сердце наполнилось радостью, я победил слабость и снова побежал спокойно. Я чувствовал, что кто-то дышит мне в затылок, и я знал, что скоро догонит меня, но теперь это меня не беспокоило. Теперь я знал, что сегодня я пройду через все препятствия и первую зарплату легионера отправлю одинокой маме.

Прозвучал свисток старшего сержанта и вытащил меня из воспоминаний о доме и из благородных мыслей. Это был конец двенадцатой минуты, тест Купера был окончен. Я остановился, но почувствовал, что у меня закружилась голова, и чтобы не упасть, присел, будто бы завязывая шнурки на кроссовках. Я пытался восстановить дыхание, когда я заметил Фудзисаву, который был всего в нескольких метрах передо мной и делал мне знак подняться. Я предпочел бы лежать на земле, но нашел в себе силы и медленно выпрямился. Японец обогнал меня в последние секунды двенадцатой минуты, но это не имело значения для выполнения норматива. Я посмотрел вокруг и увидел, что не только Фудзисава обогнал меня. В метрах пятидесяти перед ним был другой поляк, которого я знал по Страсбургу — Лех Чеслик, он пытался обогнать своего соотечественника, но Ковалевский был по крайней мере на двадцать метров впереди. Я уже решил, что поляки были теми, кто имел честь выиграть сегодняшнее соревнования, но тут увидел на полкруга передо мной и более чем в ста метрах впереди Ковалевского русского капитана Павлова.

Офицер-афганец не зря пользовался уважением своих соотечественников. Казалось, он только что окончил свою утреннюю пробежку и спокойно стоял на месте. Все-таки я гордился собой, так как был на пятом месте, но не был единственным на пятом месте, рядом со мной был третий поляк — Янчак, чья улыбка говорила, что он доволен достигнутым. Впервые я увидел Фудзисаву улыбающимся, а также и его обнадеживающие жесты, которым он хотел объяснить мне, что мы все выполнили нормативы. Радостные эмоции снова наполнили мое сердце, и силы, казалось, внезапно вернулись ко мне. Я оглянулся, чтобы посмотреть, что случилось с другими кандидатами. Я сразу понял, что все они боролись как настоящие мужчины и были лишь в метрах двадцати позади меня и Янчака. Ближе к нам были Эрвин и Карл. За пять метров от них, позади, был американец Форд, а десятью метрами дальше были Феррари, Пулаж и Мамаду.

Старший сержант нас снова и построил и совершенно спокойным голосом сказал, что мы покрыли все нормативы. Даже Пулаж и Мамаду, которые были последними, почувствовали себя чемпионами.

На обратном пути к части я бежал рядом с Фудзисавой, который почувствовал, что мои силы иссякли за последние секунды теста. Японец подбадривал меня жестами и на ломаном французском говорил: «Казармах рядом». Я почувствовал Фудзисаву близким другом и точно так же, кивком головы, ответил, что я благодарен ему за моральную поддержку.

Перед ротой кандидатов в добровольцы какой-то главный сержант объяснил нам, что у нас есть только пятнадцать минут искупаться, переодеться и постираться. А потом нас ожидал экзамен, отражающий наш интеллектуальный уровень.

Под холодной водой душа, я вспомнил о простуде, и боль в горле проколола меня снова. Времени было в обрез, я знал, что прошел через самое тяжелое испытание, и не собирался сдаваться в последнюю минуту. В этот день решалась моя судьба. Я был готов к экзамену, и до того как услышал свисток дежурного ефрейтора, который собирал нас, я задумался, будут ли на японском вопросы для Фудзисавы. В зале, где проводился экзамен, я понял, что в очередной раз решающим фактором будет время. У нас было только пять минут, а нужно было ответить на семьдесят вопросов. Хотя большинство из них не были сложными, но времени было в обрез, а в спешке было легко ошибиться. Албанец Пулаж встал и объяснил, что он не умеет ни читать, ни писать по-французски. До сих пор его считали французкоговорящим, и капралы дали ему тест на французском. Ефрейтор объяснил, что нет теста на албанском, и предложил отвечать по-русски или по-английски. Но Пулаж запротестовал, приводя в пример Фудзисаву, чьи тесты были на японском. Его возражение не было принято, его удалили из зала и в тот же вечер он вернулся к албанским нелегалам на стройках в Марселе, откуда пришел. Мой тест был на русском, но я не собирался жаловаться. Я знал, что русские и болгары для большинства легионеров были одним и тем же, так как мы пишем на кириллице. Русский язык не был помехой, в последнее время я часто практиковал его с помощью моих друзей из России.

Я был на шестьдесят третьем вопросе, когда капрал вырвал лист из моих рук, дав мне знак — время истекло. Мы остались в зале, потому нас ожидали еще три подобных теста, последний был несколько иным. Нам дали обычную карту с несколькими улицами, где были разные магазины, аптека и кинотеатр. Мы рассматривали ее в течение пяти минут, затем капралы ее забрали, а еще через пять минут роздали нам чистые листы бумаги, на которых мы должны были нарисовать по памяти ту же карту с названиями улиц. После тестов на коэффициент интеллекта, следовал психотест. Павлов рассмеялся и повернулся ко мне.

— Брат, если мы здесь, мы не должны быть нормальными. Думаю, что в этом тесте нет необходимости.

— Может быть, они хотят доказать, что мы все сумасшедшие, — засмеялся и я.

День испытаний был окончен и к вечеру главный старшина нас выстроил перед зданием и объявил окончательные результаты нашей группы:

— Кандидаты Мамаду и Пулаж отстранены после сегодняшних тестов. Они вернутся к гражданской жизни. Остальные пойдут на собеседование в комиссию DRHLE, отвечающую за состав Легиона, за которой будет последнее слово о приеме вас в Легион.

В тот день я был действительно счастлив, и именно приподнятое настроение помогло мне побороть простуду и забыть о боли в горле. Я победил слабость еще при первом тесте, я знал, что ничто не могло остановить меня в стремлении стать легионером. Единственное, чего я не знал в ту минуту, было то, что в Кастельнодари ожидали человек тридцать, а кандидатов, отвечающих требованиям, было примерно шестьдесят. На следующей неделе нас вели к офицерам комиссии DRHLE. Они неоднократно расспрашивали нас о прошлом, подвергая нас перекрестному допросу. Среди кандидатов рота, несущая ответственность за состав Легиона, называлась «Гестапо» из-за жестких допросов, которым мы подвергались.

Сначала интервью проводилось на русском, а переводчиком был русский ефрейтор. На следующий день я предстал перед главным старшиной, сербом, который хотел, чтобы я говорил по-болгарски, а не по-французски. Болгарский и сербский очень близки, но некоторые слова, которые одинаково произносятся в обоих языках, имеют совершенно разный смысл — и я должен был быть очень осторожными в том, что говорил. Я хотел быть уверен, что он меня понимал правильно, а он смотрел на меня с недоверием. Вдруг напал на меня со странными вопросами типа: «Мочишься ли под себя ночью?», «Куришь ли марихуану?», «Ты не педераст?», «А с кокаином как?». Я спокойно отрицал все обвинения, и вроде бы, судя по выражению его лица, у него исчезли все сомнения.

После двух дней допросов я снова попал в задний двор к роте кандидатов. Мы были вместе с вновь прибывшими, которых ожидали первые осмотры, а мы ждали окончательного результата. Была среда, а решение должно было объявлено в пятницу. Я сделал все, что зависело от меня, и чувствовал себя спокойным. Что-то подсказывало мне, что у меня все в порядке.