Русский дневник - Джон Эрнст Стейнбек

Почти сразу же мы убедились в существовании всеобщей подозрительности по отношению к иностранным фотографам.

На следующее утро мы получили разрешение на фотосъемку. У Капы давно чесались руки, а тут наконец ему и его фотоаппаратам дали волю. Мы хотели заснять восстановление Москвы, сфотографировать, как здесь лихорадочно красят и ремонтируют дома, готовясь к юбилею основания города. Суит-Лана поехала с нами как экскурсовод и переводчик.

СССР. Москва. 1947

Почти сразу же мы убедились в существовании всеобщей подозрительности по отношению к иностранным фотографам. Так, мы решили сфотографировать детей, игравших на куче щебня. Подражая взрослым, они строили домик, укладывая камни друг на друга, и перевозили землю в маленьких вагончиках. Вдруг появился полицейский – милиционер. Он был очень вежлив, но захотел увидеть наше разрешение на съемку. Милиционер прочитал разрешение, и стало видно, что ему не очень хочется верить какому-то листочку бумаги. Поэтому он повел нас к ближайшей телефонной будке и позвонил – наверное, в центральное управление. Потом мы стали ждать. Через полчаса ожидания к нам подъехала легковая машина, полная людей в штатском. Они прочитали письменное разрешение. Точнее, каждый из них прочитал это разрешение, а потом у них началось нечто вроде совещания. Мы не знаем, о чем шла речь, но потом они снова позвонили по телефону и наконец, улыбаясь, вернулись к нам, и каждый прикоснулся рукой к своему головному убору. Итак, теперь мы могли свободно фотографировать в этом районе.

Потом мы переехали в другую часть города, потому что мы хотели пофотографировать продуктовые и промтоварные магазины, магазины одежды и универмаги. И опять к нам подошел очень вежливый милиционер и ознакомился с нашим разрешением. Он тоже отошел к телефонной будке, оставив нас ждать. И снова приехал автомобиль с людьми в штатском, и каждый из них прочитал наше разрешение. А потом у них были консультации, и они кому-то звонили из телефонной будки. В общем, все повторилось. Улыбаясь, они вернулись к нам, прикоснулись к своим головным уборам – теперь мы могли свободно фотографировать и в этом районе.

Похоже, такая эта практика вообще типична для Советского Союза – по крайней мере, для всех правительственных учреждений. Никто не хочет брать на себя ответственность. Никто не готов ответить «да» или «нет» на то или иное предложение. Всегда нужно обращаться к кому-то вышестоящему. Таким образом человек защищает себя от возможных неприятностей. Любой, кто имел дело с армией или с органами власти, может это подтвердить. Всюду на наши фотоаппараты реагировали неизменно вежливо, но очень настороженно, и затвор фотоаппарата не щелкал до тех пор, пока полицейский не убеждался в том, что все в полном порядке.

Продовольственные магазины в Москве очень большие. Как и рестораны, они бывают двух видов. Есть те, в которых продукты можно приобрести по продовольственным карточкам. Здесь продукты стоят очень дешево (если у вас есть продовольственные карточки). Есть коммерческие магазины, которые также управляются правительством и в которых можно купить практически любые продукты, но по очень высоким ценам. Здесь стоят горки из консервов, пирамиды из бутылок шампанского и грузинского вина. Мы видели продукты, которые могли бы попасть сюда и с американских складов. Здесь были банки с крабами, на которых стояли японские торговые марки. Были немецкие товары. И были роскошные продукты советского производства: большие банки с черной икрой, горы украинских колбас, сыры, рыба и даже дичь – дикие утки и вальдшнепы, дрофы, зайцы, мелкие птички и белая птица, похожая на куропатку. Были копчености всех видов.

СССР. Москва. 1947. ГУМ.

Но все это были деликатесы. Для среднего же русского главное – сколько стоит хлеб и сколько его можно купить, а также цены на капусту и картошку. В хороший год, например в этот, цены на хлеб, капусту и картофель снижаются, ведь цены – показатель высокого или низкого урожая.

В витринах продовольственных магазинов, как коммерческих, так и тех, в которых все продается по карточкам, выставлены восковые муляжи того, что можно купить внутри. На витринах красуются восковые ветчина, бекон и колбасы, восковые куски говядины и даже восковые банки с черной икрой.

Потом мы зашли в универмаги, где продаются одежда, обувь и чулки, костюмы и платья. Качество ткани и пошив оставляли желать лучшего. Но это советский принцип: производить товары первой необходимости, пока в них есть необходимость, и не выпускать предметы роскоши, пока товары первой необходимости пользуются спросом. Мы видели платья из набивных тканей и шерстяные костюмы, цены на которые показались нам очень высокими. Конечно, обобщения опасны, но у нас создалось такое впечатление, что даже за то короткое время, что мы были в Советском Союзе, цены здесь снизились и качество товаров, похоже, улучшилось. Но то, что верно сегодня, может оказаться неверным завтра.

Мы заходили в коммерческие комиссионные магазины, где продаются подержанные товары. Это специализированные магазины. В одних продают фарфор и люстры, в других – ювелирные изделия, чаще всего антикварные, поскольку сейчас здесь делают мало украшений; в основном это вещи из гранатов и изумрудов, серьги, кольца и браслеты. Еще один магазин специализируется на фотоаппаратах и фотооборудовании; главным образом это немецкие фотоаппараты, трофеи, привезенные из Германии. В четвертом магазине продавали ношеные одежду и обувь. Есть магазины, где продаются полудрагоценные камни с Уральских гор – бериллы, топазы, аквамарины.

СССР. Москва. 1947.

Около магазинов ведется и торговля другого рода. Так, на выходе из фотомагазина к вам могут подойти два-три человека вороватого вида с пакетами в руках. В каждом из этих пакетов лежат фотоаппараты: Contax, Leica, или Rolleiflex. Эти люди показывают вам фотоаппараты и называют свои цены. То же самое происходит у ювелирного магазина. Здесь стоит человек с газетным свертком. Он быстро разворачивает его, показывает вам кольцо с бриллиантом и называет цену. Скорее всего, это незаконная деятельность. Так или иначе, цены, которые называют эти «уличные» продавцы, лишь немного выше, чем в коммерческих магазинах.

В таких магазинах всегда роится большая толпа людей, которые приходят сюда не купить, а посмотреть, как покупают другие. Когда вы хотите посмотреть на какую-то вещь, вас моментально обступают люди, которые тоже хотят на нее посмотреть и увидеть, купите вы ее или нет. Нам показалось, что для них это своего рода театр.

Вернувшись в нашу зеленую спальню с ее безумной фреской, мы почувствовали себя подавленными. Сначала мы не могли понять, почему, но потом до нас дошло: на улицах почти не слышно смеха, а люди редко улыбаются. Люди ходят, вернее, торопливо шагают, понурив голову, – и они не улыбаются. Может быть, это происходит из-за того, что они много работают, или из-за того, что им далеко добираться до места работы. Так или иначе, на улицах царит ужасная серьезность. Может быть, так было здесь всегда – мы не знаем.