Честь самурая - Эйдзи Есикава

Нобунага, однако же, счел, что Хидэёси безопаснее будет вернуться морем. А поскольку корабль отправится только вечером, заметил он, то времени у них предостаточно, и князь не отпустит своего преданного вассала, не пропустив с ним чашечку-другую сакэ.

Хидэёси, приосанившись, осведомился:

— И вы отпустите меня, не наложив никакого наказания?

— Что ж с тобой поделаешь? — Нобунага едва сдержал улыбку.

— Мой господин, если вы простите меня, но не скажете мне об этом, ваше сакэ не придется мне по вкусу.

Тут уже Нобунага рассмеялся от души:

— Да ладно тебе, хитрец, ладно!

— В таком случае, — произнес решившийся воспользоваться подходящим моментом Хидэёси, — наказания не заслуживает и Камбэй. Верно? А ведь гонец с приказом отрубить голову его сыну уже в пути.

— Ну знаешь ли, ты не вправе ручаться за Камбэя! Почему это ты уверен, будто на нем нет никакой вины? Неизвестно, что у него на уме. Нет, я не собираюсь отменять приказ. Пусть голову его сына доставят в крепость Итами. Это дело чести, наконец, и твое заступничество неуместно.

Тем самым Нобунага отказал своему приближенному окончательно.

Той же ночью Хидэёси вернулся в Хариму, но перед отъездом отправил гонца с секретным посланием к Хамбэю. Конечно же речь в этом письме шла о снисхождении к сыну Куроды Камбэя, да и к нему самому.

Поспешил в Киото и гонец Нобунаги. На обратном пути он ненадолго остановился в христианской церкви и в ставку Нобунаги на горе Амано приехал в сопровождении итальянского иезуита отца Гнеччи, уже на протяжении многих лет проповедовавшего веру Христову в Японии. В Сакаи, Адзути и Киото было немало и других христианских миссионеров, но Нобунага всем им предпочитал отца Гнеччи. Князь терпимо относился к христианам и христианству. Да и против буддизма он ничего не имел, хоть и воевал с буддийскими монахами, предавая огню их твердыни. Нобунага признавал ценность религии.

Не только отец Гнеччи, но и другие миссионеры-католики, время от времени прибывая по княжескому приглашению в Адзути, прилагали великие усилия к тому, чтобы обратить Нобунагу в христианство, однако их попытки были равносильны стремлению зачерпнуть отражение луны из ведерка с водой.

Один из католических отцов подарил Нобунаге чернокожего раба, привезенного им с собою из-за океана, заметив, что князь поглядывает на него с любопытством. Отныне этот раб бессменно находился в свите Нобунаги, куда бы тот ни направлялся, даже в близлежащий Киото. Миссионеры начали уже было ревновать князя к его новой привязанности. То один, то другой спрашивал:

— Князь, почему вам так нравится ваш чернокожий раб? Что же такого замечательного вы в нем находите?

— Я ведь к вам ко всем хорошо отношусь, — смеясь, неизменно отвечал на это Нобунага, давая тем самым понять, что не видит разницы между рабом и миссионерами.

Однако к отцу Гнеччи он относился несколько по-иному. Впервые получив аудиенцию у Нобунаги, отец Гнеччи вручил ему заморские дары: десять ружей, восемь подзорных труб и больших луп, пятьдесят тигровых шкур, москитную сетку и сто палочек алоэ, а кроме того, такие редкие вещи, как часы, глобус и китайский шелк.

Нобунага разложил все подарки перед собой и, любуясь ими, радовался как дитя. Больше всего ему понравились глобус и ружья. Подолгу засиживаясь у глобуса вдвоем с отцом Гнеччи, он с интересом слушал рассказы монаха о его родной Италии, об огромных морях и океанах, разделяющих сушу, о различиях между северной и южной Европой, о долгих странствиях миссионера по Индии и южному Китаю. Зачастую компанию им составлял и Хидэёси, задававший куда больше вопросов, чем князь.

— Ах, как я рад, что вы прибыли! — сердечно приветствовал Нобунага отца Гнеччи у себя в ставке.

— В чем дело, мой господин? Что за необходимость возникла в моем безотлагательном приезде?

— Мы обо всем поговорим, садитесь, пожалуйста. — И князь указал гостю на кресло, в котором обычно сидели буддийские монахи.

— Что ж, благодарю вас.

Отец Гнеччи удобно расположился в кресле. Ему подумалось, что сейчас он уподобился пешке, стоящей на шахматной доске, и одному Богу известно, какую роль она сыграет в ходе партии.

— Святой отец, однажды вы подали мне прошение от имени всех находящихся в Японии миссионеров о строительстве христианского храма и о праве публично проповедовать вашу веру.

— Таково наше давнее и заветное желание. Но когда же настанет этот счастливый день?

— По-моему, он уже близок.

— Вот как? Вы удовлетворяете наше прошение?

— Да будет вам известно, святой отец, у самураев не принято давать кому бы то ни было особые привилегии до тех пор, пока этот человек не совершил достославных деяний.

— Нельзя ли выразиться определеннее, мой господин?

— Как мне известно, Такаяма Укон из Такацуки был обращен в христианство еще в четырнадцатилетнем возрасте и с тех пор остается ревностным католиком. Наверное, вы поддерживаете с ним самые тесные отношения?

— С Такаямой Уконом, мой господин? Да, это так.

— Значит, вам известно, что он поддержал мятеж, начатый Араки Мурасигэ, и отдал двоих сыновей заложниками в крепость Итами.

— Досадная история, мой господин! И мы, его единоверцы, поверьте, очень этим расстроены. Одному Богу известно, сколько раз мы молились о том, чтобы этот человек образумился.

— Вот как? Что ж, отец Гнеччи, во времена, подобные нынешним, одних молитв, пусть и самых ревностных, недостаточно. Если вы и впрямь обеспокоены судьбой Укона, то согласитесь выполнить мою просьбу. А я прошу вас отправиться в крепость Такацуки и указать Укону на то, что он поступает против воли Божьей.

— Да я бы и сам непременно так поступил, но, насколько мне известно, его крепость уже окружена войском князя Нобутады, а также полками военачальников Фувы, Маэды, Сассы. Меня, скорей всего, не пропустят.

— Я распоряжусь придать вам эскорт и вручу охранную грамоту. Святой отец, склоните на нашу сторону Такаяму Укона и его сына. За такое достославное деяние я без промедления выдам вам разрешение на строительство церкви и предоставлю право публичной проповеди. Даю слово.

— О, мой господин!.. — воскликнул святой отец, собираясь было горячо поблагодарить князя.

— Погодите, — перебил его Нобунага. — Вам следует принять во внимание еще одно обстоятельство. Если не удастся переубедить Такаяму и они останутся нашими врагами, христиане Японии разделят участь их приверженцев. Я велю разрушить ваши часовни, во всей стране запрещу религию и уничтожу всех до единого миссионеров и их последователей. Мне хочется, чтобы вы ясно понимали, какая ответственность ложится на ваши плечи.

Отец Гнеччи смертельно побледнел и потупился. Люди, отправлявшиеся из Европы в далекие восточные края, конечно же не были трусами, но сейчас, слушая хладнокровные недвусмысленные рассуждения Нобунаги, отец Гнеччи почувствовал, что от страха его бьет дрожь. Ничто в облике Нобунаги не свидетельствовало о бесовстве; напротив, и внешность его, и манера говорить были весьма изящны, и все же отец Гнеччи невольно вспомнил о дьяволе. Ибо миссионеры давным-давно поняли: Нобунага — человек слова.