Крестоносец - Бен Кейн

Пришедший выругался:

— Опять не заперла!

Дверь со скрипом распахнулась внутрь. Собака заскулила и запрыгала на цепи, махая хвостом.

На пороге были видны чьи-то очертания. У человека имелась борода, но какая именно, я не мог сказать из-за плохого освещения. Рис прыгнул на мужчину сзади: одной рукой он обхватил его правое плечо, а второй пытался поймать левую, метавшуюся в воздухе. Держа клинок наготове, я бросился вперед. Вырвавшись из хватки Риса, противник заехал мне кулаком в скулу. Перед глазами замелькали звездочки, я пошатнулся.

Благодарение Богу, наша жертва предпочла отбиваться, а не кричать. Пока я приходил в себя, они с Рисом повалились на пол, катаясь и обмениваясь ударами. Чья-то нога задела котел, подвешенный на цепочке над очагом. Крышка глухо стукнулась в стену, похлебка расплескалась по комнате. Залаяла собака.

Когда в голове прояснилось, я с силой пнул противника в живот. Разинув рот, как запутавшаяся в сетях рыба, он обмяк в объятиях Риса. Валлиец ловко просунул руки за спину врага у него под мышками и сцепил в замок за его шеей. Такой крепкий захват было почти невозможно разбить, но я тем не менее приставил острие кинжала к глазу бородача. Тяжело дыша, человек посмотрел на оружие, на меня, потом снова на клинок.

— Только крикни, и это будет последнее, что ты сделаешь в жизни, — прошипел я.

Борода лопатой поднялась и опустилась, когда он испуганно кивнул.

— Ты Генри, жандарм?

Снова кивок.

— Узнаешь меня? — спросил я, показывая лицо.

Генри замотал головой, но я разглядел в глазах проблеск. Он солгал.

— Несколько месяцев назад ты разговаривал с рыцарем по имени Роберт Фиц-Алдельм.

Королевская свита проезжала через Саутгемптон перед коронацией, и мой враг не терял времени даром. Даже будь у меня сомнения, неприкрытый страх во взгляде Генри развеял бы их. Вот тот, кто мне нужен, решил я, и продолжил:

— Фиц-Алдельм спрашивал про смерть своего брата, приключившуюся семь лет назад в таверне неподалеку.

Той ночью я убил одного из братьев Фиц-Алдельмов и заслужил пожизненную ненависть другого, Роберта. Я пришел в это место позаботиться о том, чтобы его свидетель, Генри, не поставил под удар мое положение при королевском дворе.

— Ну? — Я кольнул жандарма кинжалом.

— Я говорил с Фиц-Алдельмом. Да, сэр.

— Ты поклялся, что видел меня — меня! — близ той самой таверны.

— Ва… вас, сэр? — Он избегал встречаться со мной взглядом.

Я сжал его подбородок и заставил поднять голову.

— Так утверждает Фиц-Алдельм.

Взгляд его уперся в меня, потом скользнул в сторону.

— Я… я обознался, сэр. Это было давно. Память у меня не та, что прежде.

— Ты в жизни меня не видел и присягнешь в этом перед любым, кто спросит.

— Охотно, сэр, — пробормотал он. — Охотно.

— Это тебе за молчание. — Я извлек кошель, хранившийся у меня за поясом после выезда из Лондона, и помахал им перед носом Генри. — Тут жалованье жандарма за три года.

Впервые — подобие улыбки.

— Ни звука не сорвется с моих уст, сэр. Душой клянусь. Пусть меня заберет Сатана, если я вру.

Наступил миг, которого я боялся с той самой поры, как начал охоту на единственного человека, если не считать Фиц-Алдельма, — человека, знавшего или подозревавшего о моей тщательно оберегаемой тайне. Все еще не отваживаясь совершить задуманное, я посмотрел на Риса. Парень, мрачный от подозрений, послал мне взгляд, в котором читалось: «Не верю я ему». Я снова посмотрел на Генри, который заискивающе улыбнулся.

Я подумал про Фиц-Алдельма и его неутолимую ненависть. Он не смирится просто так, если Генри изменит показания.

— У тебя жена и ребенок, — сказал я, благодаря Бога за то, что их нет в доме.

Сильный страх исказил его лицо.

— Да, сэр. Дитенку всего три месяца от роду. Наш первенец, мальчик. Они пошли навестить ее мать.

— Это близко?

— На другом конце города, сэр.

— Когда они вернутся?

— Только утром, сэр.

Я с огромным облегчением выдохнул и спросил:

— Они дороги тебе?

— Да, сэр. — Голос его дрогнул. — Они для меня — все. Не причиняйте им вреда, умоляю!

Я содрогнулся от отвращения при мысли о том, что способен угрожать двум безвинным созданиям. И внезапно принял решение.

— Им не причинят зла, — сказал я. — Клянусь тебе Христом распятым.

Генри издал вздох облегчения, и мы с Рисом обменялись многозначительными взглядами. Затем мой кинжал рассек Генри горло слева направо.

Его глаза, расширившиеся от удивления и боли, встретились с моими. Говорить он не мог. Я тоже. На меня брызнула горячая кровь. Генри задергался и напрягся, но Рис крепко держал его. Жизнь утекла из жандарма, и он безвольно опустился на пол. Когда Рис отпустил его, послышался глухой стук.

Будто догадавшись о судьбе хозяина, пес заскулил.

Мы с Рисом смотрели друг на друга поверх трупа Генри.

— Я убил его.

У меня тряслись руки.

— Убили, — деловито согласился Рис.

— Мне… — Я посмотрел на перепачканные кровью пальцы, на покрытую пятнами тунику. Коснулся щеки, и рука стала липкой. Стыд и печаль бичевали меня. — Что я наделал?

— Сэр!

Никогда Рис не обращался ко мне таким тоном. Я смотрел на него, ошарашенный выражением безжалостной решимости на лице парня.

— Если бы Генри, — продолжил он, — отступился от своих слов, Фиц-Алдельм поджарил бы ему пятки, вы это знаете. И запел бы наш жандарм, как птичка в клетке. — Я грустно кивнул. — Кошель с серебром был приманкой. Для отвода глаз. — Я слушал, как ребенок, которому втолковывают простые вещи. — Убийство было единственным выходом.

«Не совсем так, — подумал я. — Я мог ничего не предпринимать. Попытка Фиц-Алдельма очернить мое имя могла провалиться. Рис сделал бы важное свидетельство в мою пользу. Он как-никак тоже знаком королю, а Генри — никто. Никто с женой и малолетним сыном, кричала моя совесть».

Рис возвратил меня к жестокой действительности, и я послушался его совета. Дело сделано, сказал он, и казнить себя смысла нет. Я не спорил, когда мы вытерли большую часть крови и завернули Генри в одеяло, снятое с соломенной лежанки. Потом наступило самое тягостное время — мы ждали у остывающего тела, когда можно будет уйти незамеченными.

Отупевший от пережитого ужаса, я во всем подчинялся Рису. Никогда прежде мне не доводилось закапывать человека в навозной куче, а потом, переодевшись в его запасную одежду, погребать собственное платье. Никогда прежде не кормил я собаку убитого мной человека. Я стоял в лачуге и смотрел, как пес пожирает кусочек сыра, лежавший на столе.

— Нам пора. — Рис, невозмутимый, как всегда,