Валенки - Сергей Эдуардович Цветков

Зажав валенки подмышками, Анна Егоровна уже не пошла, а побежала к своему дому. По дороге она наткнулась еще на два запорошенных трупа и старательно обогнула их.

В деревне светилось несколько окон, но ее дом был черен и пуст. Пол был заплеван и забросан окурками, на столе стояли пустые консервные банки. При свете керосинки Анна Егоровна переоделась в сухое, растопила печь, вымыла пол, прибрала стол и только после этого выпила кипятка с сушеной малиной. Потом она прилегла, не раздеваясь. Валенки поставила рядом с печью оттаивать.

Едва она смежила глаза, как черно-красное небытие обдало нестерпимым жаром и леденящим холодом одновременно. Но хуже всего была сама эта жуткая, зияющая пустота, в которой, замирая, гас без малейшего эха самый истошный вопль ужаса. Что-то невидимое, но отвратительно-безобразное до омерзения, до смертельной дрожи наваливалось оттуда, давило, душило, пронзало сердце ледяной иглой страха и боли… И вдруг ослепительно-яркий свет, вспыхнув отдаленной точкой, в одно мгновение разлился вокруг, и в нем, этом чудесном свете уже не было пустоты, а было все, что только ни есть в мире, и прекраснее всего – цветущая земля и чистые, благословенные небеса. Анна Егоровна стояла на лугу, полукругом уходившем за горизонт, и смотрела на мальчика, который весело бегал в высокой траве, казавшейся серебряной от неистового сияния неба. Мальчик был Васей и в то же время как будто и не Васей, а кем-то другим, незнакомым.

«Васенька, иди сюда, ко мне», – позвала его Анна Егоровна. Мальчик остановился и недовольно нахмурился. «Иди же, иди», – повторила Анна Егоровна. Он заплакал и, жалобно всхлипывая, протянул: «Мамочка, зачем ты мне ножки отрубила?»

Анна Егоровна наконец поняла, что уже неизвестно сколько времени смотрит в потолок. Губы пересохли, в висках ломило, в голове стоял гул. Керосиновая лампа горела на столе, углы комнаты тонули в красноватом полумраке, чувствовался едва различимый сладковато-тлетворный запах.

«Валенки, – вспомнила Анна Егоровна, – все они, проклятые».

Она с трудом встала. Голова закружилась так, что Анна Егоровна была вынуждена опереться об изголовье. Проковыляв к печке, она взяла валенки и выбросила их на улицу. Потом вернулась и снова легла. Почему же не идет Вася?

«Мамочка, зачем?..» – прозвенело в ушах. За окном кто-то со скрипом прошел в глубь двора к сараю. Лампа на столе, вспыхнув, потухла.

Анна Егоровна накинула телогрейку, влезла у порога ногами в непросохшие ботинки и кинулась вон из избы. У калитки она услышала сзади шаги и обернулась – валенки, выбежав из-за сарая, топтались совсем близко в ожидании, когда она приоткроет им в калитке лазейку. Анна Егоровна шикнула на них, как на гусей, и они отстали.

Ночь была морозная и ясная. Слюдяная луна плыла сквозь призрачные облака, остро и чисто сияли звезды. На берегу вдоль реки в белой мгле стыли березы и тополя. Анна Егоровна обогнула избу и пошла по своим следам на пустошь.

Найдя торчавшие из сугроба культи, она присела на колени и принялась откапывать тело. Нащупала голову, приподняла ее, смахнула снег, всмотрелась. Ледяная глыба. Поводила пальцами по глазным впадинам, носу, губам – нет, не разобрать.

Анна Егоровна осторожно положила голову мертвеца себе на грудь. Обняла. Тихо завыла.

Наутро похоронная команда старшего сержанта Алешина подобрала убитых. К вечеру весь полк знал о замерзшей русской бабе, обнимавшей безногий труп германского солдата. Но об этом не говорили. Думали.