Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

Солдаты разворачиваются, возвращаются к дороге и запрыгивают обратно в грузовик. Зажигаются наполовину заклеенные фары, машина едет дальше.

А я плачу, беззвучно. Я не хочу плакать. Плачут дети, я – никогда. Но я плачу.

Трюс, где же ты?

Не может быть, чтобы так долго никто не шел! Неужто успех так вскружил им голову, что они забыли про меня? Ну так теперь-то должны были вспомнить! Наверняка прямо сейчас и вспоминают, как же иначе? Обязательно вспоминают. Но… скорее всего, уже начался комендантский час… Пробило одиннадцать. Теперь за мной не придут, а я… я не осмелюсь сама пойти домой, даже прячась в тени деревьев и домов. На улицах патрули. Что, если меня остановят? Что я скажу?

Я не могу уйти.

Время идет. Уже поздно. Слишком поздно. Я вслушиваюсь в тишину – ничего, только ветер в вершинах деревьев. Я слушаю свое дыхание, шум крови. За мной уже не придут. Про меня забыли. Не в силах в это поверить, я невидящим взглядом всматриваюсь в ночь. Я одна. Ноги мокрые и холодные, мышцы онемели, их покалывает. Я не могу уйти.

Я одна.

«Мама!» – в мыслях зову я. Но мамы здесь нет. Я проваливаюсь в тишину. Темные деревья вырастают на глазах. Каждое – исполин. В стволах проступают лица, глаза. Деревья таращатся на меня. А я становлюсь все меньше. Жмусь к стволу, как дрожащий лист. Страх – это чудовище. И мама его не прогонит, как прогоняла раньше чудищ из-под кровати.

Не успев задуматься, я срываюсь с места и ныряю под куст. Ветки цепляются за гольфы, но я хотя бы спаслась от деревьев и могу сесть. И тут я замечаю, что по тропе вдоль леса идут солдаты. Я замираю. Один из них останавливается помочиться. Он меня видит? Нет, я невидима.

Они смеются, кричат, поют, проходят мимо.

Звезды на небе сменяют друг друга, их становится больше, потом меньше. Я тру глаза. У меня что-то со зрением. Не терять голову. Думать. Я пытаюсь думать о том, что чувствую, подобрать подходящее слово. Это не страх, нет. Хотя, конечно, и он тоже, но это чувство больше, намного больше. Меня покинули. Я чувствую себя покинутой. И увязаю в этом слове, как в грязи.

Кладу голову на колени, веки тяжелеют, и я ненадолго забываюсь сном. Совсем ненадолго. Рывком просыпаюсь от какого-то звука. В траве что-то шуршит. Какой-то треск, прямо за моей спиной. Ветка. Хрустнула под чьей-то ногой? Или показалось? Я ничего не вижу, но опять закрыть глаза боюсь.

Мне вспоминается песенка, которую иногда поет мама, я мысленно напеваю ее: «Завтра будет лучше, лучше, лучше. Завтра ты с улыбкой встретишь новый день. Завтра…» Забыла слова. Надо подумать о чем-то другом. И я думаю о Петере.

Если я сегодня умру, этого будет жальче всего. Петер. Даже в мечтах мы не будем вместе, ведь мечты умирают вместе с тобой. Я так ни разу и не потанцевала с ним. Так и не подарила ему свою любовь. «Подарила любовь» – как красиво звучит! Я не хочу умирать, не подарив никому свою любовь.

Петер… Он как сахарная вода на языке. Фантазия. Тот фриц – единственный, кто трогал меня, кто меня целовал. Это было на самом деле. Всамделишней не бывает. Я вижу его перед собой, его лицо. Не отдельные части, а все лицо, полностью: приветливое, страстное, раздраженное, жесткое, властное. Я закрываю глаза, но не засыпаю – страх не дает. Он выглядывает из-за каждого дерева, шуршит в кустах. Звуки ночи мне незнакомы. Здесь мне не место.

Ночь больше меня, она тянется бесконечно. Где-то вдали мир продолжает вертеться, позабыв обо мне. Я маленькая. Я – ничто. Мир далеко, мне до него не добраться.

Время останавливается,

время

замирает.

Ночи

все

нет

конца.

Я больше никогда-никогда-никогда не хочу оставаться одна.

10

Наконец восходит солнце. Ночь бледнеет, и мир снова возвращается на место.

– Ах, девочка моя! – восклицает мама, когда я с первым светом прихожу домой.

Она притягивает меня к себе, обнимает. Мои руки безвольно висят, я просто стою и молчу. Мама помогает мне снять грязную одежду, приносит пижаму и укладывает в постель. Пока она возмущается, как это Трюс осмелилась явиться домой без меня, я сворачиваюсь зародышем и засыпаю.

Будит меня яркий свет, заливающий комнату. И Трюс, которая топает по дому с тазом стираного белья. Я выхожу следом за ней на задний дворик, толкаю в плечо.

– Эй!

– И где ты была?! – накидывается на меня сестра.

– Я?! Где была я?! Вы что, и впрямь про меня забыли?

– Забыли?! Ты должна была пойти домой, черт тебя подери!

– Ты должна была меня забрать!

– Нет!

– Да!

– Ты должна была пойти домой. Как только я с… как только мы пройдем мимо.

– Нет! Мы же договорились, что…

– Мы договорились, что ты пойдешь домой, как только увидишь, что я с этим… иду по правильной тропе.

– Ничего подобного!

– Именно так!

– Франс сказал…

– А ну заткнись! – обрывает меня Трюс. – Никаких имен! – Она внимательно оглядывается по сторонам. – Я чуть с ума не сошла от беспокойства. Прихожу домой, а тебя нет!

Может, мне нужно было просто встать и уйти оттуда? Я набираю в легкие побольше воздуха, готовясь к атаке. Мне хочется задать ей жару, но по ее напряженному лицу видно, что она расстроена. Под красными глазами залегли темные круги. И я спрашиваю, как все прошло с фрицем, хотя и не уверена, хочу ли это знать. Не хватало еще, чтобы у меня в голове поселился второй немец!

Сестра прикладывает палец к губам и сердито хмурится: нельзя же об этом на улице, тупица. Я сажусь на ступеньку черного хода и смотрю, как она развешивает белье. Путается в простыне, которая волочится по плитке двора, и наконец косо пристраивает ее на веревку. И вот развешено все, в том числе и моя вывернутая наизнанку юбка, и мы возвращаемся в дом.

– Ну так как? – спрашиваю.

– Я сказала маме, что ты осталась ночевать на Вагенвег. Она, конечно, не поверила. Никогда еще так на меня не сердилась.

– Ах ты бедняжка! – язвлю я. – И все-таки как все прошло с фрицем?

Трюс зачем-то оглядывается. Мама ушла за покупками, о чем сестре прекрасно известно.

– Ну? – Я не отстаю.

– Прекрасно, лучше некуда.

Она легонько постукивает пустым цинковым тазом себе по коленкам. Я больно шлепаю ее