Ручей старого бобра - Александр Шаров

— Сердца? — хмуро подсказал Алексей.

— Истинного педагогического таланта! — как бы не слыша, все горячее продолжал Чиферов. — Невозможна дисциплина сердца — надо другую дисциплину. Надо ведь? Надо! — как бы споря с кем-то или заглушая настойчивые возражения в себе самом, уже не с воодушевлением, а раздраженно говорил Чиферов. — Надо другую дисциплину, свою…

— «Жестковатее» и все прочее, — так же хмуро перебил Алексей.

— А что ж, и «жестковатее», — подхватил Яков Андреевич. — А что кроме? У Василия Лукича артерии, а ему что делать, кроме как провести к каждому ниточку и тянуть на манер кукольного театра? — спросил он себя. — Да, вроде как бы в кукольном театре; там ведь тоже пьесы разыгрывают… А что ему, кроме этого, делать?

— Уйти, — пробормотал Алексей. — Я бы непременно ушел.

— Уйти? — повторил Чиферов и задумчиво продолжал: — Может быть, что и так… Может быть, уйди он — найдутся люди, которые попробовали бы поддержать ее… дисциплину сердца, по крайней мере, пока Василий Лукич поправится. Так разве Георгий Нестерович уйдет?

Чиферов поглядел в глаза сперва мне, потом Алексею, словно ожидая от нас ответа, сунул руку на прощание и зашагал к своему крыльцу.

Уже отойдя на несколько шагов, не оборачиваясь, сказал еще:

— Ну, я Георгия Нестеровича… посещу. Попробую побеседовать. Но что получится… — Он не закончил и развел руками.

Мы пошли домой.

— А у Якова Андреевича как? Сердце настоящее? — спросил Алексей, когда мы миновали парк и очутились на улице. И тут же пожал плечами: — А мне какое дело, его забота.

— Может быть, и нам попробовать… к Шиленкину? — предложил я.

— Можно, — равнодушно согласился Алексей. — Толку не жду, а вообще-то можно.

Георгий Нестерович пригласил меня на вечер, к восьми часам, чтобы посоветоваться насчет панно. Я и решил воспользоваться приглашением для другой цели.

Увидев нас вдвоем, Шиленкин поднял брови, но ничем не выразил неудовольствия и сдержанным жестом указал на диван:

— Садитесь.

Минуту мы молчали, не зная, как приступить к разговору. Алексей был замкнут и хмур. Георгий Нестерович сидел в кресле, сурово сжав губы, и ждал.

Комната носила отпечаток заброшенности. На пыльном, плохо подметенном полу кое-где поблескивали осколки стекла. Чучело подорлика, небрежно заброшенное на шкаф, неловко опираясь на одно крыло, жадно глядело в окно, как будто птица примеривалась улететь.

Неожиданно появилась Алла и, заметно побледнев, остановилась у порога с чайником в одной руке и подносом со стаканами, сахарницей и вазочкой, наполненной печеньем, — в другой.

Алексей приподнялся навстречу ей, но сразу сел, удивленно перевел взгляд с Аллы на Шиленкина и обратно на Аллу, как будто никак не мог уяснить себе, почему они вместе, что их связывает; потом рассеянно улыбнулся, еще раз внимательно взглянул на Аллу, как бы в последний раз проверяя какие-то свои выводы, и отвел глаза, выражающие теперь почти что скуку, поискал, на чем бы остановиться, и уже до конца недолгого визита рассматривал подорлика.

Алла по-прежнему стояла в дверях.

— Чего уставилась? — грубо окликнул Шиленкин.

Алла стояла не шелохнувшись, даже не переводя дыхания, и, казалось, не слышала слов, обращенных к ней; неотрывно глядя на Алексея, она как будто отсчитывала про себя секунды какого-то очень короткого отрезка времени; кончится он, и если ничего не произойдет, то уже не произойдет никогда.

Глаза у нее потемнели, грудь резче выступила под белой атласной кофточкой, лицо похудело и в этом напряжении приобрело почти девичью угловатость. Руки ее, державшие поднос и чайник, были слегка разведены, как крылья. В тот момент я впервые понял, что она действительно красивая, и понял, что в ней так трогало Василия Лукича.

Чувство ожидания, охватившее Аллу, было настолько сильно, что даже Шиленкин осекся на середине слова и смотрел на жену несколько растерянно.

Потом Алла перевела дыхание, будто давая знать, что кончился срок, в течение которого еще могла произойти важная перемена. И Шиленкин очнулся.

— Ты что? — заговорил он, сперва тихо, а затем все громче и раздраженнее, вознаграждая себя за вынужденное молчание. — Ты что, в соляной столб превратилась, как это… жена этого?..

Алла поставила поднос и вышла из комнаты.

— Я ведь знаю, зачем вы пожаловали, — продолжал Шиленкин, время от времени поглядывая на дверь, за которой скрылась жена. — Адвокат за адвокатом: днем Чиферов, теперь вы. Милости просим, только у меня натура не принимает… адвокатов этих. Вы чего, собственно, желаете? С братцем помягче чтобы… как бы не ушибся. А я жестковатее буду действовать! — не сдерживаясь, почти кричал Шиленкин. — Именно жестковатее! Вот вы, Алексей Кузьмич, потребляете… И сейчас в школу пришли, так сказать, святая святых, а от вас амбре — красная головка…

Это была совершенная неправда. Алексей не выпил сегодня ни капли, он и вообще совсем почти не пил последнее время.

В продолжение всей речи Шиленкина Алексей бледнел, но сидел молча, только часто дышал.

— Вот и братец ваш…

— Ты брата не трогай! — тихо, но угрожающе перебил Колобов. — Коля не чета мне…

Он поднялся и, не прощаясь, шагнул к выходу; в дверях остановился и бросил:

— Да и тебе не чета.

Я вышел вслед за ним. Поглядев на меня, Алексей вдруг улыбнулся и дурашливо запел:

Ах, если б я знала,

Ах, если б я знала,

Что сердце твое состоит из металла,

То прежде чем в грудь бы твою постучала.

Паяльную лампу достала б сначала.

Ах, если, б я знала!

Это тоже Митя Аристов сочинил, в девятом классе или восьмом, — пояснил он. — Алла все жаловалась, что он тоскливо пишет, «скучное», как она выражалась. Изобразил повеселее. Только ей все равно не понравилось. Ее ведь не так просто было понять, чего именно она хочет… А может быть, просто? Сложность, должно быть, часто сочиняют… в книгах. Правда? Вот и мы сочинили про нее.

Он говорил об Алле в прошедшем времени, тоном удивленным и одновременно слегка ироническим, с каким-то совершенно необычным для него ожесточением, то исчезающим, то вновь упрямо выглядывающим. Он как бы испытывал потребность пересмотреть всю ее жизнь, и непременно сейчас, не откладывая.

Дом Шиленкина с освещенными окнами уже скрылся за деревьями парка. Кругом все больше сгущалась темнота.

Неожиданно Алексей остановился и тихо сказал:

— Скучно как-то. Я ведь, между прочим, что думал: приду, расскажу, и сразу люди встревожатся. А они…

— Они и тревожатся. Яков Андреевич, например.

— Чиферов? — переспросил он. — Может быть… Между прочим, мы в школе, когда проходили Данко, о чем-то поспорили — и