Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Знаю-знаю, этот ракурс все равно не пройдет, с сигарами. У нас есть пара хороших сигарных клиентов, которые разорутся. Нет. Чем больше я об этом думал, чем больше я думал, вам, ребята, на самом деле нужна яркая человеческая драма. Чтобы все по-настоящему. Так что слушай. Я это придумал вчера вечером.

— Ага…

— С церкви. Он это сделает с церковной колокольни.

— Господи! Бенни, да тебе за это надо Нобеля дать. То, что надо.

— Я тут сообразил, как выставить все достаточно случайным. Тут в Бронксе, прямо напротив танцевальной школы, есть одна церковь. Поставим там камеры, будто снимаем, как дети учатся балету, понимаешь? А потом, когда получим сигнал, надо только выкатить их из окна. Прекрасный киноракурс.

— А как же священник? Он может все испортить, если там будет.

— Будет-будет. Занят внутри, проведением службы.

— Замечательно. Ничего не скажешь. Эллери говорил с опущенными глазами, с прочувствованным уважением. Потом поднял их. — Ты заслужил выпить. Как ты это придумал, один или на мозговом штурме?

— В церкви, сказал Бенни.

— Но Анна, детка, раздался голос с конца дивана, заполняя восхищенную паузу Эллери, — они варили голову сэра Томаса Мура двадцать минут, чтобы она не развалилась, и повесили на Лондонском мосту…

— Прямо там, сказала высокая женщина, ближе к Эстер, — перед Богом и народом. Так всегда и бывает. Как по-вашему, я не слишком надушилась? У меня беда с носоглоткой, я никогда не знаю. Что-то здесь душновато.

— Ну, ваша горжетка… начала Эстер, повернувшись к ней.

— Знаю, дорогая, но, сказать по правде, ни рискну ее здесь где-нибудь положить.

— Уверена, в моей спальне ее никто не тронет.

— Ах, так, выходит, это ты — Эстер. Дорогая моя прости, я не хотела сказать…

— Ничего страшного, вы наверняка правы. Я сама здесь многих не знаю.

— Скажи, Эстер, а он уже пришел?

— Кто?

— Твой почетный гость, разумеется.»

— А вы его знаете?

— Едва ли. Но так часто видела фотографии. И у меня есть его книга. Однажды я слышала, как он выступал, на тему семей, я имею в виду — о рождении детей и тому подобном. Сама я их выносить не могу. Я имею в виду — носить, буквально, рассмеялась она. — Загиб матки, видишь ли. Это сейчас так распространено, куда ни плюнь — загиб матки…

Обе с надеждой повернулись к открывшейся двери. — Дорогая, его наверняка не пропустишь. Как иначе, когда ходишь с будильником на шее…

— Мендельсон-шмендельсон, сказал кто-то еще. — Я говорю о музыке.

— Вот же я глупышка, сказала высокая женщина, глядя, как Эстер идет через комнату к дивану. — Сказала ей такое, а сама на втором месяце. Вот что значит привычка.

— По-моему, четвертая Сибелиуса — его лучшая.

— Четвертая-шметвертая; она его единственная.

— Вот что значит «доверять природе».

На другом конце комнаты мистер Феддл уже принялся за дело, подписывая «Моби Дика». Он трудился медленно и с тщанием, не обращая внимания на людей рядом, словно и в самом деле сидел на той ферме в Беркшире столетие назад.

Мод подняла глаза и сказала: — Не странно ли, как там темно, я имею в виду — где они стоят, это угол специально затемнили, или это они там собрались из-за темноты… Потом она увидела, что грузный мужчина — в униформе, и сказала: — Ой. А вы кто? — Управление связей с общественностью армии, сказал он, снова взглянув на компанию в темном углу. — Они словно вышли из русского романа, сказал он. — Chavenet, ответила Мод, глядя на него, не моргая, широкими глазами. — Ага, его самого, сказал офицер. — Если я не интеллектуал, это еще не значит, что я книжек не читаю. Они вдвоем уставились через комнату; и Мод, почувствовав сзади на шее его теплую руку, несколько расслабилась.

Несколько лет назад тот, кто однажды видел довольно неудачную репродукцию Моцарта (в профиль, фронтиспис партитуры симфонии «Юпитер» в кожаном переплете, отпечатанной в Вене) и вскоре после этого взглянул на профиль мужчины, ссутулившегося на другом конце комнаты в зеленой шерстяной рубашке с расстегнутым воротом, отметил, что он похож на (по всем статьям) Моцарта. Благодаря безопасному расстоянию в пол тора века это часто повторяли, особенно те, кто вопреки всему оставался его друзьями, желал сказать о нем что-нибудь комплиментарное и ни разу не видел фронтисписа венского издания симфонии «Юпитер». — Я его знаю, высокого, сказала Мод. — Он уже давно в городе.

Тот поднял взгляд, словно услышал ее, причем с обиженным видом; но если бы она видела его чаще, где угодно и при любых обстоятельствах, то знала бы, что он всегда выглядит обиженным. Билдоу, который как раз говорил, тоже выглядел слегка обиженным. Как и малорослый молодой человек, чьим воинственным интересом являлась поэзия. Возможно, их всех обидела беседа рядом — компании столь же неприглядной, как их собственная, но на другой манер: искрясь от хрупкого воодушевления, эти гости гонялись друг за другом от «Рояль Сен-Жермен» (через улицу) в «Дё маго»; на площадь Вогезов и обратно во «Флор», через реку в «Ле Бёа сюр ле Туа» и обратно в «Брассери Липп» (— Любимое место Геринга в Париже между прочим); ненадолго в «Карнавале» и обратно в «Рейн Бланш» (— Вот там уже мне довелось видеть, какой суровой бывает французская полиция…).

— И такие дорогие прачечные, восемьдесят франков за рубашку…

— Конечно не у всех из нас в номерах были ванные комнаты, но мы знали очаровательного парнишку из Вирджинии, у кого после одиннадцати утра всегда была свободна ванна…

— Я очень хорошо справлялся, просто стирался в биде…

Где бы они не встретились, казалось, их единственное достижение — однажды перебраться через океан и потом вернуться продавать товары, которые они осуждали, но предлагали все равно — всё, что есть на складе, хотя игристые только по предварительному заказу (— Кипр, похоже, чудесное место, я слышал, там есть такие трубы, и по ночам, когда они ложатся спать, один конец выставляют в окно, а второй…).

— В этот раз мы не успели прихватить еще и Италию, но в любом случае намного важнее хорошо узнать одно место, мы провели в Париже почти целую неделю…

Каждый склонялся к тоскливой привычке говорить: — Ну я здесь всего пару недель как, и… или: — Я только что оттуда, и… или: — Ну я здесь совсем недавно, но…, где-то в подсознании понимая, что с их возвращения уже сменились времена года, что то время года, которое они провели там, уже наступает здесь, понимая — вопреки ярким образам,