Коммод - Михаил Ишков

Клиобела покинула спальню с первыми лучами солнца. На прощание жарко поцеловала Бебия, всхлипнула.

— Пора на кухню. Там без меня зарез, что‑нибудь не так сделают. Послушай, Бебий, ты в больших чинах? Я слыхала, ты — легат.

— Да и что?

— Взял бы ты меня к себе? Поселил бы в домике, в Виндобоне, я бы тебя ждала. Все‑таки легче служить, когда есть к кому приезжать. Этих всех по боку, а не то! — она показала кому‑то здоровенный кулак.

Бебий не смог сдержать улыбку.

— Нет, правда, — искренне призналась женщина. — Ты мне понравился. Деликатничаешь. У тебя жена есть?

— Есть. В Риме.

Клиобела помолчала потом робко попросила.

— Я не буду ей помехой… Дальше Виндобоны носа не высуну.

Она села на постели, ее спина загородила полкомнаты, и все равно ее масштабы лишь подчеркивали присущую ей привлекательность. Было в ней что‑то неодолимо зовущее, что‑то мясисто — прекрасное. Она и личиком была симпатична, фигуриста, даже грациозна, несмотря на свои фунты. Может, в самом деле купить домик в Виндобоне? Все равно поход отменяется…

— Хорошо, ступай. Я подумаю.

— Благодарю, господин.

Бебий не удержался, подошел к ней, обнял, поцеловал. Она покорно прильнула к нему, потом тело ее встрепенулось, она жарко выдохнула и позволила себе обнять господина.

— Ступай, — наконец приказал Бебий. — Мир тебе, женщина.

Клиобела ушла.

Он вернулся на ложе, посмотрел на руки, повернул их кистями вверх. Сжал пальцы в кулак.

Как теперь будет с новым цезарем? Правитель не желает воевать. Он падок на удовольствия, обожает театр, бои гладиаторов, конные состязания. Опыт подсказывал — мир неизбежен, возвращение императора в Рим неизбежно, и намечаемый на ближайший после вторых Розалий* (сноска: Rosalia signorum — общевойсковой праздник поминовения предков. Отмечался 10 и 31 мая, выражался в почитании украшенных розами боевых значков.) день военный совет лишь огласит то, о чем открыто говорят в ставке. В таком случае все его, Бебия, дальнейшие планы, намерение утвердить себя среди верхушки римских полководцев и получить богатое наместничество, какими он тешил себя в перед походом к Океану, рухнули и с этим надо смириться.

Смириться? Перестроиться? Научиться жить по — новому или попытаться добиться того же иным путем? Взять пример с Перенниса, успевшего понравиться императору? Надолго ли? Бебий был уверен, что ненадолго. Не такой уж простак Коммод, каким казался с первого взгляда.

* * *

Между тем веселье во дворце продолжилось и на следующий день. С утра на Бебия вдруг посыпались бесчисленные поздравления. Публий Витразин сразу после пробуждения поспешил к легату и с радостной улыбкой приветствовал его. Затем примчался Саотер. Сам император навестил Корнелия Лонга в его спальне, поинтересовался, что да как? Растерянный вид Бебия доставил всем истинное удовольствие. Император, едва сдерживая хохот, одобрительно похлопал его по плечу и потребовал — давай подробности. Бебий не мог взять в толк, какие именно подробности интересовали цезаря? Неужели те, которые касались его и Клиобелы? Откровенничать в этом вопросе Бебий не мог, честь не позволяла. Он так и сказал Луцию. Витразин и Саотер обиделись, начали упрекать Лонга, что, мол, тот скрытничает, не желает делиться с друзьями «вкусненьким», однако цезарь поддержал легата.

— Ладно, расскажешь во время праздника.

Или, может, цезаря и новоявленных дружков интересовало что‑то другое?

Главные торжества этого дня начались после полудня, когда в замок из столицы прибыли объявившие себя горячими поклонниками молодого цезаря сенатор Дидий Юлиан и всадник из италийской провинции, армейский центурион Песценний Нигéр.

Песценний был видный мужчина, рослый, под стать Коммоду. Нигром он был прозван за темный цвет лица, особенно шеи. Шевелюра у него была буйная, плохо поддающаяся укладке — ему даже воинский шлем приходилось натягивать на голову. Дидий Юлиан, тоже был хорош собой, лицо сытое, веселое, нос крупный. Дидий воспитывался в доме Домиции Луциллы, матери Марка Аврелия, так что с детства был вхож в семью Антонинов и единственный из близких Луция сумел сохранить с ним добрые отношения. Император называл его «дядей».

Вместе с ними в Виндобону приехал молоденький Валерий Юлиан, старший сын начальствующего над войсками Сальвия. Он был мил, явился в Паннонию в надежде добыть воинскую славу, при виде императора не мог сдержать смущения, отчего его щеки окрасились румянцем и на них проступали ямочки. Императорский спальник Клеандр, увидев его рожицу, назвал его огурчиком. Это сравнение вновь вызвало дружный хохот. Только Саотер обиделся, фыркнул как кот и отправился в свои апартаменты дуться. Цезарь лично сходил за ним — привел, обнимая за плечи, что‑то нашептывая на ухо. Управляющий еще некоторое время был мрачен, потом заинтересовался, почему Песценний и Дидий явились в ставку с голыми подбородками, ведь в Риме, напомнил управляющий походным дворцом, каждый из них был бородат. Особенно шикарная метла украшала высокого Нигра.