Денис Давыдов - Александр Барков

Бывали ль вы в стране чудес,

Где, жертвой грозного веленья,

В глуши земного заточенья

Живет изгнанница небес?

Денис Давыдов

Русская армия под начальством барона Беннигсена, насчитывавшая около восьмидесяти тысяч человек, отступала с боями по прусской земле. Близ малого селения Шлотен французы атаковали наши войска. Земля содрогалась от звона сечи. В решительные минуты боя князь Багратион выдвинулся вперед, дабы смять и опрокинуть неприятеля. Давыдов скакал рядом с храбрым полководцем. Упругий и статный, он справно сидел в седле на молодом дончаке и, гусарской саблею сверкая, разил улан. Яростная сеча длилась около часа. Внезапно французы дрогнули и попятились назад. Но тут разорвалось ядро и убило под Давыдовым лошадь, а сам он был легко ранен в ногу и контужен.

Удалого адъютанта Багратиона отправили на излечение в сельскую больницу, под опеку доктора Рольфа Винера. В молодости Винер жил и обучался в Москве и довольно сносно изъяснялся по-русски.

На дворе стояли солнечные майские дни. За окнами больницы шелестели ветвями цветущие вишни и яблони, а на клумбе подрагивали от порывов ветра белые ароматные нарциссы.

Взращенный среди лесов, лугов и полей Бородина, Давыдов более всего на свете любил простор и раздолье. Он часами смотрел на плывущие по небу перистые облака, на потолок и белые стены палаты, вел душеспасительные беседы с доктором Винером и, несмотря на все это, томился от скуки и мечтал как можно скорее подняться на ноги и снова стать в строй.

В то лучезарное утро гусар проснулся раньше обычного, сел к окну и принялся читать свои новые стихи:

Я на чердак переместился:

Жаль, выше, кажется, нельзя!

С швейцаром, с кучером простился

И повара лишился я.

Толпе заимодавцев знаю

И без швейцарца дать ответ,

Я сам дверь важно отворяю

И говорю им: «Дома нет!»

В дни праздничные для катанья

Готов извозчик площадной,

И будуар мой, зала, спальня –

Вместились в горнице одной.

Гостей искусно принимаю:

Глупцам – показываю дверь.

На стул один – друзей сажаю,

А миленькую ... на постель.

– Гутен морген, куссар Давыдофф! – в палату тихо вошла миловидная, с пышной русой косой за плечами, дочь доктора Винера Эльза и поставила на стол букет белоснежных нарциссов.

– Гутен морген... – проронил приятно удивленный гусар. – Благодарю вас за цветы!

– Как вы себя чувствует?

– Благодарю вас, хорошо, милая Эльза! Того же и вам желаю. А где же?.. Где доктор Рольф?

– Мейн фатер, папа, он есть доктор, сегодня немного нездороф...

– Как странно! Не правда ли? – рассудил Давыдов. – Прежде я думал, что доктора никогда не болеют, а гувернеры знают все на свете.

– Это очень хорошо, куссар Давыдофф...

– Что хорошо?

– А то, что у вас возникло чувство юмор.

– О да! – улыбнулся гусар.

– Мой фатер, доктор... Он говорит мне, когда у больной возникает юмор, – это очень хорошо! Зер гут! Значит, дело идет на поправку!

– Да я и сам это чувствую... С каждым часом и каждым днем...

– Зер гут!

– Знаете, Эльза, меня словно распирает сегодня от любви и юмора. Послушайте-ка:

И что ей наш земной восторг,

Слова любви? Пустые звуки!

Она чужда сердечной муки,

Чужда томительных тревог.

Из-под ресниц ее густых

Горит и гаснет взор стыдливый...

Но отчего души порывы

И вздохи персей молодых?

Был миг: пролетная черта

Скользнула по челу прекрасной,

И вспыхнули, ланиты страстью,

И загорелися уста.

Но этот миг – игра одна

Каких-то дум... воспоминанье

О том небесном обитанье,

Откуда изгнана она...

– Это плохо! – сказал Эльза. – Зер шлехт, куссар Давыдофф!

– Что – плохо?

– Мне нельзя слушать такие стихи, – девушка заткнула уши. – Мне только шестнадцать!

– Помилуйте! Да когда ж их еще и слушать?! – возразил Давыдов. – Шестнадцать лет – самое время! Прекрасное безоблачное время!

– Что прекрасно, куссар Давыдофф?

– Что ваш фатер, то есть доктор, как вы изволили выразиться, сегодня нездороф!

– Ваши слова несправедлив...

– Почему же? Ведь я просто хотел сказать, как хорошо, что доктор сегодня «немножко нездорофф». И вместо него ко мне пришли вы...

– Отец сделал вам вчера перевязку? Как ваша нога?

Давыдов с большим трудом поднялся с кровати, попытался шагнуть, опираясь на больную ногу, но тут же громко вскрикнул и упал на пол:

– Ой! Ой! Ой! Бо-бо-лит!

– Насколько мне помнится, мейн фатер делал вам перевязку на правой нога, а здесь – левый...

– Неужто? Левая! Ах да, я, право, запамятовал... – тут же согласился с Эльзой Давыдов.