Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

– Но в подвале томятся наши книги! – напомнил младший из ходатаев.

Игумен настойчиво сказал:

– Выкупайте людей. И чтоб выкупленных отдали вам тут же. И вы уводите их немедленно.

– Ночь на дворе, святой отец!

– Неволя темнее ночи. Уводите их и сами с ними уходите. И чем дальше уйдете, тем целей будут ваши головы.

Младший из ходатаев повторил:

– А книги?

Игумен настойчиво повторил:

– Избавление книг – святое дело… Но…

Боль прервала его слова, и, пока старец, запрокинув лицо, растирал бок, старший из ходатаев сказал:

– Люди выстрадают, выживут. Книги же, истлев среди ветоши, исчезнут навеки. Из них же в каждую вложена жизнь человеческая. В иные же – по нескольку жизней. Поколениями предков хранились. А тогда разве легче было хранить? Мы же, не спасши их, что завещаем потомкам?

Игумен договорил:

– Людей, людей!.. У монастыря нет сокровищ на выкуп людей. А на избавление книг от неволи благословлю наших монахов. Дай нам совершить благой подвиг.

Старший из ходатаев спросил остальных:

– Книги или людей?

Они было заспорили, но тут дали знать, что повелитель ждет их.

Заспешили, отряхивая и обдергивая рубища, убогие, заношенные, залатанные, заштопанные, ибо лучших не сумели уберечь.

По темным студеным переходам и через заснеженный двор их довели до кельи Тимура.

Остановились, разглаживая бороды, обтирая ладонями лицо, вышептывая у провожатых, в шапках ли входить, обнажив ли головы: иные из мусульманских владык понимают как бесстыдство и дерзость появление просителей без шапок, будто их волосы могут кого-то веселить. Иные же, видя шапку на голове христианина, понимают это как дерзкую потугу прикинуться мусульманином: людей же, столь легко отрекающихся от обычаев своего народа, не почитает никто. А как Тимур?

Шах-Мелик улыбнулся:

– Великий повелитель снисходителен к христианским обычаям: у кого шапка нехороша, может войти без шапки.

Переступая порог, они зажмурились: нестерпимо ярко горели свечи в низенькой келье. Своим сводчатым потолком келья напоминала юрту, бедную тесную юрту нищего кочевника.

Упершись в неизменные кожаные подушки, Тимур смотрел на вошедших. У сутулого, седого старика от холода покраснел нос, слезились глаза, словно он только что плакал. Здесь его обдало теплом, и по телу сразу пошла мелкая дрожь озноба. Другой, коротконосый, с тяжелой челюстью, которую не могли укрыть ни усы, ни борода, смотрел большими выпученными глазами, облизывая толстые губы круглым синим языком. Третий был молод, но в его черных волосах белело несколько седых завитков, как светлые завитки вышивки на ферганской тюбетейке…

Этот рано поседевший армянин понравился Тимуру, спокойным ли и печальным взглядом темных глаз, скромным ли, покорным обликом. И Тимур спросил, глядя на него и как бы минуя старших из ходатаев:

– Ну?

Но армянин не решался заговорить прежде старших. А старшие молчали, ибо Тимур спросил не их, а этого юнца, которого они взяли с собой из почтения к богатству его родителей, хотя у юноши не осталось ни родителей, ни богатств.

Тимур снова спросил:

– Чего просите?

– Единоверцев выкупить.

– А деньги? Откуда?

– Собраны среди набожных соплеменников во имя божие.

– А как дань платить, прикидываетесь нищими! А?

– О повелитель! Это же по крохам…

– А выкупив, куда их? Рабов себе покупаете?

– Даруем свободу им, во искупление грехов наших.

– Выходит, я вам помогаю выслуживаться перед Богом? Беру пленных, а вы деньги из тайничка достанете и грехи с себя долой! А?

Ему казалось, что он шутит с ними, но их сковал страх от его хриплых, отрывистых окриков. Дрожь, бившая старшего из ходатаев, стала удушливой: спазмы перехватывали дыхание, ломило онемевшие челюсти.

А Тимур еще громче кричал:

– А?

Они не смели и не могли ничего ответить.

– Почем намерены платить? Кого покупать? Есть попы. Попов купите? Купцы есть из Вана, из Карса. Богаты, да скупы – отказались откупиться. Или девушек надо? Может, дочерей ищете? Или жен? Выкупайте, не то в Иран на базары отошлем. Там быстро раскупят. Детей нет, не брали, некуда девать, – побросали собакам, чтоб злей были. А девушки есть! А?

Его забавляли эти армяне, хмурившиеся, когда он вздумал пошутить. Он устал от долгой череды людей, с которыми приходилось говорить строго, чтобы обо всем дознаться.

– А? Почем платите?..

Пучеглазый, облизнув губы, прошепелявил:

– Пленные нонче не в цене. Набрали их много, некуда девать. Пленных-то!

– Кто покрепче, пойдут на базары – раскупятся. Кто ремесло знает, к себе, в свои города погоним. Дойдут – будут работать. Свалятся по дороге – канав хватит для каждого. Выкупайте, если это богоугодное дело. Берите!

– А цена?

Тимур назвал им цену.

Армяне растерялись: он требовал вдесятеро дороже, чем стоили рабы на базарах. Но раба себе там мог купить только мусульманин. Армян армянам не продавали, армянин армянина мог только выкупить.

– Дороговато.

– А?

Молодой вдруг заспорил:

– О повелитель! Милосердие равно перед Богом, совершает ли его мусульманин, христианин ли. Будьте и вы милостивы, о повелитель! Ведь Бог вознаграждает великодушных.

– Ты купец?

– Испокон веков весь род наш…

– Тогда торгуй, а не богословствуй. Не то попам что делать? О Боге их дело рассуждать.

И вдруг почему-то вспомнился ему Шахрух, сын, приверженный богословию…

Тимур вдруг почувствовал гнетущую, необоримую усталость.

Откинувшись на подушку, он тихо сказал Шах-Мелику:

– Цену я им сказал. Сколько могут, пускай берут. Отдай им, – и махнул в знак того, что беседа окончена.

Но молодой армянин помедлил, отстав от старших.

– О повелитель! А книги?

– Какие?

– Наши. Если б цена…

– За ваших полководцев я беру вдвое против простых пленных. На книгу – та же цена. Дешевле не дам. Вдвое… вдвое.

Ночь на дворе, глубокая ночь. Он облокотился на подушку, опустил усталые плечи. И велел вынести светильники, чтобы кончить наконец этот долгий день. Но слуги не успели взяться за подсвечники – вернулся Шах-Мелик, оповещая:

– Генуэзцы прибыли.

Тимур выпрямился, оправил подвернувшиеся полы халатов:

– Веди.

Они вошли в толстых плащах, ниспадающих почти до полу. Замерцали белизной воротники, обшлага, обшитые кружевом. Двое были в широких сапогах, третий в узких туфлях с круглыми пряжками, изображавшими львиные морды, в полосатых чулках. Один из чулок слегка сполз и перекосился. Все генуэзцы показались Тимуру одинаковыми, пока, по обычаю, низко кланялись, припав на правые колена, касаясь круглыми шляпами стертых до блеска плит пола. Одного каштанового оттенка у всех были волосы, подстриженные в скобку. Одинаковые темно-русые бороды.

И лишь когда он увидел их лица, понял, как они не похожи. Широколицым оказался старший из них; его глаза светились, взгляд то соскальзывал в сторону, то останавливался на Тимуре, словно что-то выпытывая.

Другой был худощав. Его щеки и виски глубоко впали, отчего кости выпирали из этого длинного лица, похожего на череп, а подбородок просвечивал сквозь бороду. Но темные, вглубь глазниц запавшие глаза глядели с доброй и