Высокая кровь - Сергей Самсонов

Но как же отвратительно-страшны вот эти руки, впервые за полжизни разлучившиеся с шашкой, оплетенные толстыми полнокровными жилами и набрякшие запертой нерастраченной силой. Неужели их выпотрошат, успокоят до срока? Но что мог сделать этот человек? Ощериться как зверь? Всесильный там, где надо было убивать и умирать, в своей естественной стихии, он был беспомощен перед громадой подавляющего большинства, сплоченного единой верой, — в конце концов, перед законами, которых он, читавший только Библию, не знал, перед машиной государственного делопроизводства.

Человек этот мог говорить о себе только собственной жизнью, а теперь предстояло — словами, какими-то другими, не известными ему, не своими словами, да и слов оправдания от него уже, может, не ждали.

Так может, это он, Сергей, теперь должен все сказать за него? Но что? Какую правду? И кому? Кто станет его слушать? Что желая услышать? И во что верит сам он, Сергей, единственный, кто знает об этом человеке все?

Ритмично, гипнотически татакали колеса, и едкий дым тянуло ветром в щели. В железной печке трепетало огненное сердце. Сергей почуял на себе немигающий взгляд Леденева, уже не обращенный внутрь себя. Перебрался поближе, впритык.

— Тебя-то за что взяли? Или, может, ты сам? — сказал Леденев обыкновенным своим голосом под мерный перестук колес. — Кубыть, тебе мои грехи прикинуть не должны?

— Отчего же? — ответил Сергей, раздвигая спеченные губы в улыбке. — Два месяца шли вместе. Проворонил тебя. Стеречь должен был, сообщать, кому надо… о змеином гнезде. А я все приказы за тобою подписывал.

— Это что ж, как в тифозной казарме? Коли вшей от кого подцепил, сам же и виноват?

— Понимать надо так, что еще не судили нас, и пока неизвестно, что скажут на это в Москве, — сказал Сергей, и веря, и не веря.

— Да чего ж непонятного? Наивный ты человек — на начальство надеешься. Да меня сюда, может, сам Троцкий и законопатил — хотел, чтоб, как кобель, ему служил.

— Так что ж теперь, смириться, как скоту? Ни слова не сказать?

— Ты мои слова знаешь. Других не скажу. Эх, парень, ить мне только мизинцем было ворохнуть — весь корпус бы за мной пошел, как евреи в пустыню за своим Моисеем. Да только что ж, я всех своих бойцов от будущего общества отрежу? Они ить не только всемирное счастье идут завоевывать, но также и к хатам своим, к жененкам, к детишкам, к земле, которую им Советская власть, быть может, и вправду даст. Я, брат, через свою гордыню уж столько народу порезал — чего ж, теперь и этих губить на потребу себе? Мы с Ромкой да с тем офицером, Извековым, сидели в австрийском плену — так тогда было ясно, куда нам бежать. По звездам — в Россию. В народ свой вернуться. А от народа своего — куда?

— Так что же, пропадать?

— А это смотря кому. Нам-то — верно уж да, а тебе… Зачем же ты с нами пошел?

— Вы мои боевые товарищи.

— Так это там, на ратном поле, а у стенки, кубыть, уж товарищей нет.

— Да как же это нет?! Суд будет, суд — такое же ратное поле. И биться друг за друга надо так же, другим только оружием — словами. А как иначе-то? «Умрите вы сегодня, а я завтра»?

— Ну гляди, брат. Назвался груздем — так потом не жалуйся. А впрочем, тебе и сейчас есть что показать. Себе-то в оправдание.

— Это что же такое?

— А кто я такой есть на самом деле.

— А это, может, ничего уж не изменит! — рассмеялся Сергей. — Ни для тебя, ни даже для меня.

— Ну, понял наконец. Я ить и вправду что украл, то нынче и получаю.

— Жену не украл и сына, — отважился напомнить Северин, и сердце его сжалось, как живое, при мысли о Зое. — Они-то сейчас где? В Багаевской остались?

— Услал в Новочеркасск, — болезненно-тоскливо и в то же время будто бы просительно улыбнулся комкор, уже не Леденев — Халзанов. — Им бы только покоя теперь. Ить сколько страху и от красных, и от белых натерпелись. Жить-то когда? Иль у Советской власти даже для сирот и вдов снисхождения не полагается?