Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— И стоит ли так продолжать, одному? только чтобы выяснить то, что не стоит делать? спросила она с невольной резкостью, и, когда он снова опустил глаза, — У тебя даже улыбка не живая… и замолчала, сама опустив глаза, будто заговорил кто-то еще. Потом быстро их вскинула, словно подтверждая, что он еще здесь, и продолжила, — И ты, у тебя, наверное, есть что-то… важное, что-то страсть какое важное, что надо сделать перед тем, как… И тут Эстер снова замолчала, так как увидела по его лицу, что нет.

Все же в комнате чувствовались аспекты листвы, колыхающейся и сырой, — возможно, затопленная витрина флориста, ее обитатели — на плаву в ползучем единообразии; или же джунглей: ибо на тот миг комнату пронзил хищный вопль, словно пикирующей птицы.

— Это? это стихи Макса? хохотал Ансельм, воскликнув, — «Wer, wenn ich schriee…[199]» — это?

Они посмотрели на дверь, увидели идущего к ней пухлого почетного гостя, с шатким куриным видом, словно по тропе из хлебных крошек в большой мир снаружи. Подошел мистер Феддл, с довольно лихим видом, сжимая «Глаз позвоночных и его адаптивную радиацию»{393}.

Рука Отто дрогнула, потом воровато потянулась к внутреннему на грудному карману, ког да, сделав полшага назад, он откровенно посмотрел на фигуру Эстер. Из-за ее глаз быстро перевел взгляд вверх. — Я просто подумал… вспомнил, ты? ты в порядке? В смысле, я слышал…

— Что?

— Не знаю. Ничего. Всякое говорят.

— О чем ты?

— Ну, тебе, что тебе нужен врач?

— Врач сегодня приходил, и… мы говорили.

— Но, и тогда, ты в порядке?

— Я бы не хотела об этом.

— Но ладно, прости, я не хотел…

Он подался назад, но Эстер говорила с ним, ее голос звучал так, словно она и не замолкала, — Потому что ты делал то же самое, тоже тратил все свое время, вкладывал все свои силы против того, чего не было, но ты сам их вкладывал, просто чтобы было с чем бороться…

— Эстер…

— Чтобы не пришлось бороться с чем-то настоящим. Она частила с огромной скоростью. — А теперь говоришь, что устал? В твоем-то возрасте, потому что пытался заставить негативное работать за позитивное.

— Хотел бы я быть стариком! выпалил он ей, а потом снова опустил глаза, с бледной рукой за пазухой, сжимая там толстую пачку. — Потому что… к черту, эту молодость, все как он и сказал, это как гробница, эта молодость, молодость, эта привычка Америки, этот акцент на молодости, на том, что все принадлежит молодым, а мы, посмотри на нас, в этой гробнице, как, по его словам, могло бы быть, как, по его словам, все было… И Отто поднял глаза, увидев, что на ее лице ничто не движется.

— Да, ты пришел сюда за ним, так ведь, сказала она тихо. — Ты хотел видеть только его, так ведь. И пришел, надеясь его найти? Ну так его здесь нет. Был. Но теперь его здесь нет.

— Где, он был? здесь?

— Я сказала, что был, но теперь его здесь нет, ответила она твердо, глядя, как Отто оглядывает комнату, спокойно дожидаясь, когда воспаленные глаза вернутся к ней, и говоря, — Он ушел.

— Куда, ты знаешь, куда?

— Нет, ответила она и помолчала, выдержала паузу в несколько секунд перед тем, как сказать, — Я знала, да, ты бы пришел за ним, потому что, так повелось с самого начала, и ты забрал меня, чтобы подобраться ближе к нему, чтобы забрать, как ты думал, самое для него дорогое, и ты… верил в него, правда же…

— Ты думаешь, я не доверяю тебе? сказал он, вдруг взглянув ей в лицо; но потом медленно отвернулся, как от света свечи, уже познав свет самопожирающего неразрушимого солнца, осторожно, словно от страха ненароком потушить эту свечу, хоть она и вспыхнула в решительном самосожжении, требуя спасти ее от себя же. — Если я тогда не верил, продолжил он, пытаясь говорить отчетливо, — если я тогда тебе не верил, в смысле не доверял, я бы не научился теперь не доверять себе и всем)? остальному. И этот, этот сумбур ворошишь этот сумбур в поисках собственных чувств и пытаешься их спасти, но уже поздно, даже их не узнаешь, когда они всплывают к поверхности, потому что они уже везде растрачены и опошлены и эксплуатированы и разбросаны и растрачены где только можно, от тебя всё требуют, и ты всё платишь и не можешь… и потом ни с того ни с сего тебя просят расплатиться золотом — а ты не можешь. Да, не можешь, ничего не осталось, и ты не можешь.

— Где тебя просили расплатиться золотом? — тихо спросила она, когда он закончил тираду, задыхаясь и уставившись в пол, словно сомневаясь, что сам знает, что сказал, и пытаясь вернуть эти слова, как будто лежащие у его ног. — Отто? Он поднял взгляд и уставился на нее. — Скажи, кто это с тобой сделал?

— Я… пробормотал он, снова отворачиваясь, — Наверное я сделал это сам, ответил он шепотом, когда его задел мистер Феддл на обратном пути, уже с пустыми руками.

И, хотя зная, что кто-то рядом требует ее внимания, она дождалась, когда к ней вернется его взгляд.

— Эстер, у тебя есть «Диунские элегии» Рилки? «Диунские»?..

— «Wer, wenn ich schriee, hôrte mich denn aus der Engel Ordnungen? — повторил в восторженной потехе Ансельм, — und gesetzt selbst, es nâhme einer mich plôtzlich ans Herz…»

— Заткнись, Ансельм.

— Не может быть, повторил Дон Билдоу, вперившись в раскрытую страницу маленького журнала с твердой обложкой, когда на его губах формировались слова первой строчки под именем Макса, «Кто из ангельских воинств услышал бы…» — Он бы не посмел.

— «Ich verginge von seinem stàrkeren Dasein…» Хахаха, это стихи Макса? Die erste… хаха, хахахахахаха из Duineser Elegien von Max Rilke[200], хахахаха

— Эстер, у тебя есть Рильке? эти самые… элегии?

— Есть, запнулась она (потому что это была неправда), — но я их одолжила.

— Но не Рильке, он бы не посмел, повторил Дон Билдоу, словно это вопрос мнения — или сплетни, которую, если отследить, еще можно опровергнуть.

— Попроси уж его показать и Sonet tc an Orpheus{394}, тебе понравится.

— Заткнись, Ансельм, сумрачно сказал малорослый поэт, маня человека в зеленой шерстяной рубашке.

— Ты должен был знать, крикнул на него Билдоу, пока он плелся к ним.

— Че?

— Эти, эти… стихи, эта вещь Макса,