Край - Гэ Фэй

деревню, разграбленную японцами. Боевой дух, который только-только обрели наши солдаты, развеялся как дым, поднимавшийся над горной деревушкой. Бледно-голубые клубы просачивались в глубину леса и уплывали вдаль, влекомые едва ощутимым южным ветром. Деревня, казалось, дремала в неподвижном, застоявшемся воздухе. Запах риса, качающиеся на ветру софоры, пару раз прокричавший в конце улочки петух – все это создавало иллюзию некоего несоответствия.

У пруда на окраине деревни лежала мертвая женщина, обнаженная ниже пояса. На бельевой веревке, натянутой между двумя деревьями, висела заплатанная одежда, и с нее на землю капала вода. Под деревом валялось пустое корыто, стиральная доска и валек для выколачивания белья. Видимо, женщина развешивала выстиранную одежду, когда в деревню нагрянули японцы.

На рисовом поле у реки в мутной воде виднелись фигурки нескольких крестьян – издалека можно было подумать, что они собирают урожай.

Вдоль пруда ехала повозка. Возле тела женщины она остановилась. Солдат, управлявший лошадью, нетерпеливо махнул в нашу сторону хлыстом и велел погрузить тело на повозку. Мы перетащили труп и прикрыли его сеном. Повозка со скрипом тронулась. Чжун Юэлоу, который тоже ехал в этой повозке, смотрел то на мертвую женщину, то на меня, словно собирался что-то сказать, но так ничего и не вымолвил.

Женщина лежала, прикрытая сеном, сжимая в руке узорчатый платочек. На вид ей было лет двадцать, вокруг талии повязан красный фартук с цветами, лицо бледное, а выражение боли, застывшее на нем, скорее, напоминало невольную улыбку: уголки рта вздернуты, как будто она приоткрыла рот, чтобы с кем-то поговорить. Вечерний ветер ерошил сено у нее на животе, а сверху роняли лепестки софоры.

Отблеск заходящего солнца отступал от разрушенной стены, луна взошла над далекими золотистыми полями, и таинственная, безмолвная ночь медленно опускалась на окрестности, поглощая все вокруг.

Тело погибшей женщины, залитое лунным светом, настолько отчетливо напомнило мне Дуцзюань, что, когда я увидел его, я едва удержался, чтобы не закричать. Мне даже показалось, что я слышу пронзительный вопль, рвущийся из далекой серой равнины и расколовший бледное небо.

Много ночей после этого случая, лежа ранним летом на голой земле, под шелест крыши палатки, я снова и снова видел во сне убитую женщину, видел ее тонкие руки и ноги, сгибающиеся, как горящие в очаге ветки, слышал ее голос, звенящий, как кузнечные мехи. В моих снах она представлялась то матерью, то Пуговкой, то Дуцзюань. Мне снилась Дуцзюань, которая, склонившись над бочкой с водой, жадно пьет, и в этот миг к ней приближается японский солдат, а Дуцзюань поворачивается и улыбается, даже не вытерев рот, – я никогда раньше не видел, чтобы она так лучезарно улыбалась. Затем ее брюки слетали с нее, словно пепел на ветру…

В те удушливые военные годы Дуцзюань оставалась для моего беспокойного сердца единственным убежищем, нежным бутоном, а я был насекомым, которое заблудилось на распустившейся ветке и жадно ищет дорогу, чтобы снова попасть в чашечку ее цветка.

По дороге на юг мы с Чжун Юэлоу серьезно поссорились. Мы ехали верхом друг за другом по голым холмам Хуайнаня. Сейчас эта ссора кажется мне бессмысленной. Я уже и не помню, что такого я ему сказал.

В те дни ко мне вернулась моя детская депрессия, от которой я так и не вылечился. Тогда на нас наступали японцы, и, заметив мой подавленный вид, Чжун Юэлоу заподозрил, что я не на шутку испугался. Он решил разбудить дремавшую во мне долгие годы отвагу, но я ни на что не реагировал и молчал с какой-то грустной отрешенностью.

Чжун Юэлоу, несмотря на то что был военным врачом, не слишком активно пытался решать непростые задачи военного времени: он не утруждал себя организацией бригад скорой помощи, подготовкой носилок или получением необходимых медикаментов от местных властей. Наоборот: он, казалось, внезапно увлекся военным делом и несколько раз приезжал к нам в лагерь, чтобы принять участие в учениях. Буквально за месяц он освоил стрельбу из пулемета и пушки. От его былого цинизма и лени не осталось и следа. Нападение на Китай японцев придало смысл всем его поступкам, и теперь он хорошо спал, лицо его сияло свежестью, он нередко вставал до рассвета, шел к ручью, брился скальпелем – тогда как прежде у него и привычки умываться толком-то не было, – а затем, под звуки утреннего горна он приступал к учениям вместе с боевыми подразделениями.

Эти перемены взбодрили его преждевременно постаревший организм, а я, по мере того как росло наше с Чжун Юэлоу недопонимание, остался один на один со своей черной депрессией.

В ноябре того же года наши войска прибыли в Тунчжоу. Однажды дождливым утром я отправился на рынок, чтобы купить сигарет, и на углу какой-то улицы встретил группу студентов, которые вышли на демонстрацию. В руках они держали разноцветные треугольные флажки, а голоса их охрипли от многочасового скандирования лозунгов. Лица студентов были напряженными и торжественными, молодые люди с трудом сдерживали волнение.

Я с папиросой во рту стоял на дождливой улице и смотрел на митингующих студентов. Через какое-то время студенты сгрудились вокруг меня. Одна девушка предложила мне выступить с речью об антияпонском сопротивлении. Я поколебался с минуту, и они повели меня на сцену, которую соорудили перед аптекой.

Не успел я занять место на сцене, как из ближайших лавочек начали подтягиваться люди. Это привлекло внимание прохожих, которые с любопытством оборачивались на нас, прежде чем присоединиться к толпе.

Я впервые столкнулся с такой ситуацией. Количество зрителей перед сценой росло, а мое сердце опускалось куда-то в желудок. Один из студентов запрыгнул на сцену, достал откуда-то зонтик и, протянув его мне, шепнул на ухо:

– Господин офицер, начинайте!

Возвышаясь над темной толпой, неподвижно стоявшей под дождем, я разволновался, прокашлялся и заговорил:

– Сограждане…

Едва это слово слетело с моих губ, толпа мгновенно умолкла, собравшиеся вытянули шеи и не сводили с меня глаз. В этот момент мне в голову пришли сразу две мысли. Во-первых, после этого не слишком удачного вступления я волей-неволей буду вынужден произнести свою «речь». Во-вторых, я понял, что я растерялся, не знаю, что говорить, и только чувствую, как слова, которые хотел бы сказать, сжимаются в моих кишках и пропадают там, в то время как разум остается пустым.

– Сограждане…

– Папиросу выкинь! – раздался из толпы густой бас.

Я вмиг сообразил, что в разгар национальной трагедии курить на глазах у публики папиросу за папиросой – поступок и правда неуместный, поэтому тут же повиновался прозвучавшему призыву.

Я заметил, что две короткостриженые студентки с красными