Летоисчисление от Иоанна - Алексей Иванов

— Дак то ж оборванец, милая, — виновато сказал монах Еремей.

— У нас своих вшей хватает, — добавил Илидор.

— Что же вы как нехристи-то, дяденьки! — рассердилась Маша. — Какое вам спасение будет?

— «Какое спасение»! — обидевшись, передразнил Илидор. — Каких палок отец келарь надаёт!.. Без его согласия этого поганца я не приму! Бросьте его тут, сам оклемается.

Илидор повернулся и пошёл в открытые ворота.

Покачав головой, монах Еремей всё же поднял Иоанна под мышки и, кряхтя, потащил вслед за Илидором. А Маша подняла на руки поскуливающую собаку.

Иоанн очнулся, едва его поднял монах Еремей, но подавать виду, что всё понимает, Иоанн не желал. Ему ведь повезло: вон как ловко и незаметно он сумел проникнуть в дом митрополита!

Еремей опустил Иоанна на широкую лавку и, виновато бормоча молитву, куда-то ушёл. Маша положила собаку под лавку Иоанна, забросила Иоанна старым армяком и тоже выбежала.

Иоанн открыл глаза. Его принесли в горницу, где обычно останавливались странники. Сейчас горница была пуста. Только лавки, полати, скоблёные столы и большая печь. Иоанн быстро зажмурился.

Это вернулась Маша. В одной руке у неё была икона Богородицы, в другой — плошка с молоком. Маша сунула плошку под лавку к морде собаки и встала на колени перед Иоанном.

— Я пошевелю тебя немножко, дедушка, — ласково предупредила Маша, поглаживая Иоанна по лбу. — Я тебе вот тут подоткну…

Она с трудом подоткнула под плечи и под затылок Иоанна всякое тряпьё. Иоанн сквозь прищур разглядывал Машу. Он узнал её. Узнал и икону, которую подарил ей при встрече у Филиппа. Только теперь икона была облезлая и тёмная.

Маша тоже внимательно всмотрелась в Иоанна.

— Ой, дедушка… — поразилась она. — А я тебя знаю!.. Ты же царь!

Иоанн негромко застонал.

— Что же ты из дома своего царского убежал, бедненький? — шёпотом спросила Маша. — Ничего, матушка заступится за тебя — и вернёшься к себе. Матушка поможет. Ты же сам мне её образ подарил.

Маша сложила безвольные руки Иоанна у него на груди и всунула в них икону, установив её так, словно это было зеркало, в которое Иоанн смотрелся.

— Матушка государыня Богородица, помоги дедушке царю-государю, — шептала Маша, придерживая икону. — Помяли его, нету у него сил самому молиться… Я помолюсь, а ты считай, будто бы это он… И собачка пусть оживёт. Собачка добрая, никого не кусала.

Маша закрыла глаза, села ровнее и начала молиться вслух.

— На одре болезни моея… и немощи низлежащу ми… яко Боголюбива… помози, Богородице… едина Приснодева…

Иоанн сейчас рассматривал Машу в упор, улыбаясь.

— Исцели, Чистая… души моея неможение… — Маша вкладывала в молитву всю себя. — И здравие молитвами Твоими… подаждь ми…

Дверь горницы открылась, и Иоанн снова зажмурился. В горницу вошёл отец Илидор.

— Дура девка! — заворчал он на Машу. — Это для чистых странников горница, а не для отребья!

— Дядя Илидор, это же сам царь! — обиженно возразила Маша.

— Псарь тебе царь, — плюнул Илидор. — Ну-ка пошла отсюда!

Маша испуганно вскочила, схватила икону и бросилась из горницы вон. А вслед за Машей из-под лавки Иоанна стрелой вылетела собака и юркнула в приоткрытую дверь.

Илидор подошёл к лавке и стал рассматривать Иоанна.

— Тронуть-то страшно, ещё паршу подцепишь, — пробормотал он.

Илидор направился к печке и выволок из запечья кочергу. Он повернулся — и кочерга выпала у него из рук. На лавке вместо побитого нищего старика сидел и ухмылялся сам царь Иоанн.

— Господи, государь!.. — крестясь, ахнул Илидор.

— Так псарь или царь? — весело и лукаво спросил Иоанн.

Илидор обрушился на колени.

— Как же узнать тебя в этом рванье? — плачуще спросил он. — Прости, государь!..

— Посмотрю ещё, отче, прощать или нет, — предупредил Иоанн. — Если ты солгал Малюте про владыку и воевод — казню. А если не солгал… Где они?

— Провожу, государь! — истово пообещал Илидор.

В митрополичьем саду под яблонями стоял большой и длинный дощатый стол, а за столом на лавках сидели шестеро воевод и сам митрополит. На столе красовались корзина с яблоками и блюдо с мёдом. Воеводы и митрополит спокойно беседовали, брали яблоки из корзины, ножами резали их на дольки, обмакивали в мёд и ели. Всех укрывала пятнистая жёлто-зелёная тень солнечного полдня.

Иоанн появился словно бы ниоткуда. Он сутулился, мелко кивал и будто просил прощения, прижимая ладони к груди. Он ёрничал.

— Дозволите присоседиться, государи? — смиренно произнёс он.

Никто из воевод, застигнутых врасплох, не потерял лица, только ножи чуть дрогнули в руках. Воеводы и Филипп чинно положили ножи на стол, поднялись и поклонились царю.

Иоанн перелез через лавку и сел напротив Филиппа. Митрополит и воеводы стояли в молчаливом почтении. Иоанн быстро понял, что шутовство и самоуничижение — игра не для этого застолья.

Царским мановением руки Иоанн разрешил всем сесть.

Все сели, но по-прежнему молчали, не поднимая глаз. Иоанн взял из корзины яблоко и через стол потянулся к ножу Филиппа.

— Можно, отче? — с испытующей усмешкой спросил он.

Филипп подал государю свой нож ручкой вперёд.

Иоанн разрезал яблоко и обмакнул дольку в мёд.

Он — Исус. Но уже не прежний. Он — Исус второго пришествия. С тяжким опытом предательства, с горечью разочарования в человечестве, с терпкой мудростью Соломонова проповедника. В первый раз он приходил спасать. Сейчас он пришёл судить.

— Пятерых ещё не хватает, — задумчиво произнёс Иоанн. — И луны.

Филипп понял, что Иоанн говорит намёками.

— Ты о чём, государь? — Филипп тяжело свёл брови.

— О чём?.. — грустно улыбнулся Иоанн. — «Опустивший со мною руку в блюдо — этот предаст меня», — повторил Иоанн слова Христа с Тайной вечери. — Макайте яблочки, бояре. С медком-то слаще.

— Прости, государь, — согласно вздохнул Филипп. — Знаю, на заговор похоже…

При слове «заговор» воеводы поневоле убрали руки под стол — чтобы царя не смущала близость их рук к ножам. Но Иоанн сам бессильно махнул на воевод ножиком.

— Крамола, бояре, не в заговоре, — устало пояснил он. — Почему вот от меня спрятались?

— Государь, моя вина, — опять вместо воевод заговорил Филипп. — Бояре к тебе честно ехали. Это я их сюда сам затащил.

Иоанн обвёл воевод кончиком ножа.

— Но они-то ведь пошли к тебе… Потому что мне не верят.

Воеводы подняли лица. Они не верили царю — но сейчас ещё можно было показать обиду на укор и тем успокоить подозрительность Иоанна. На эту малую уловку воеводы ещё были согласны.