Дельта чувств - Виктор Иванович Миронов

– Я была бы рада задержаться с тобой и внимать твоему избытку… Я хочу только сказать, что о делах внутренней природы при менее ярком свете общаться сосредоточенней, – она замолчала.

Некоторое время слышалось в глубокой тишине мужского святилища топот босых ног карлика.

– Всё время ты возвращаешься к одному и тому же, к вопросу, в котором свою волю, ты уступаешь некоей высшей природе, но таково уж свойство всех женщин, не обходить подобных вопросов, а упрямо возвращаться к ним и привязываться.

– Позволь мне тебе заметить, что Ханне следует быть в этом отношении больше к Исиде, быть больше особенной женщиной, чем женщиной вообще.

– Но радость твоего супруга и состоит в том, чтобы видеть очертанья твоего открытого тела.

– Клянусь тебе, я думала, что таким телом я сослужу своей красоте наилучшую службу в твоих глазах. Тело драгоценное и сделано с большим старанием. Его изготовила, неусыпно трудясь, женщина. Она разделяла заботу будущей дочери, чтобы снискать у тебя милость в таком наряде.

– Не беспокойся, дорогая. Я не сомневаюсь, что намерение твоё таково, ибо скоро мы совершим переход к вещам осязаемого мира и выразим удовлетворение с избытком, тем, что мой жизненный удел носит. Мелькартом – назову я этот избыток, избыток изыскан и предметной формы, он витиеватой речью приветствует меня. Всё тут творится в красивой, далёкой от каких бы то ни было посторонних нужд, манере. Дело храма – это чистая форма и целевой лоск, благодаря которым царственна моя власть.

– Это прекрасно, – отвечала Ханна. – Лоск и витийство у Ложа Объятий служат Эросу.

Несколько мгновений Мильк не раскрывал рта.

– Моя любимая подыгрывает мне в этой беседе очень уж ловко. Я не без искусства совершил переход к мирским, удобопостижимым вещам, заведя речь об Эросе.

– Прости меня! – ответила женщина. – Ты прав. Пойми меня верно: я хотела оттянуть беседу, так как оттяжка представляется мне прекрасной и важной частью изящной беседы. Клянусь тебе, муж мой и друг! – Ханна положила руку в кольцах над его коленом у паха, куда он стал глядеть так, словно туда села птица. – Теперь я понимаю, как я запутала нашу беседу стремлением и оттяжкой. Уйми мою страсть эросом, которого я хотела оттянуть.

– Подарок тоже нужно выбрать. Я ознакомлю тебя со всеми возможностями этого рода, которые тебе будет воистину приятно принять. Да будет тебе известно, жена моя, – продолжал говорить юноша, – что Эрос – это я, так что говорить о нём будут весь год, и слух о нём пройдёт по далёким городам.

– И мне известны торжественные телодвижения. Я велю телу предложить их, чтобы они понравились твоему Эросу. Судя по отзывам моего мужского гарема, они отличаются чужеземной красотой.

– Глаза твои уже светятся яростью, как во время пляски. Надеюсь, что мой Эрос, да и весь мой праздник, вызовет бурное твоё одобрение.

Ханна, казалось, задумалась; глаза её были опущены.

– Намерен ли ты, – спросила супруга после некоторого молчания, – пригласить на свой праздник пророка ДВУЛИКОГО Эшмуна?

– Всенепременно, – ответил он. – Это необходимо, первосвященник Батбаал в ожидании концовки божественной беседы. Формула обряда непоколебима! ДУУМВИР не потерпит, чтобы у него на глазах, богочеловеки нарушением ритуала оскорбили СОКРЫТОГО.

– Тем скорее может ОН позволить себе насладиться новым и редким. Ты, я надеюсь, разделаешь моё мнение?

– Моё мнение – это мнение избранной жертвы, – ответил он, – которое, конечно, не может угрожать грядущему событию, а твой приход в адетон встреч сулит мне уютную беседу.

– Я напоминаю тебе, – предупредила Ханна, – мысли Батбаала, это мои мысли.

– Я слышу слова пророка, когда ты говоришь и это правда. Ты воспаряла их. Я его пудреную словесность терпеть не могу. Моя душа и природа требует идеи Солнца и от того сердце моё принадлежит Мелькарту – обходительному богу.

– Что же касается меня, то я целиком во вместилище Эшмуна, для меня преданность ему – дело двуликой: я невеста его храма и наложница из его гарема, я Ханна и пляшу перед ним в наряде богини. И это почётное моё положение единственное, чем я обладаю.

– Напоминая мне, нудные мысли пророка ты разделяешь их, это явствует из твоих слов.

– Ты ревнуешь меня? – спросила она, и рот её искривился.

– От этого я далёк и твоё допущение, что я ревную тебя Эшмуну, мне приходится отклонить. Я прекрасно осознаю разницу между твоим долгом перед СОКРЫТЫМ и долгом перед Мелькартом, я только ищу случая тебя порадовать.

«Супруга видит, что я беспокоюсь за покой своего ВЕЛИЧЕСТВА – думал юноша – и, как женщина, хочет использовать это, как можно полнее. Она без сомнения больше женщина вообще, чем какая-то определённая женщина, больше, чем жена, и, это несколько приятно, ведь не приходится видеть в супруге обычную обще женскую простоватую хитрость».

Он продолжал свой диалог:

– Я не намерен ограничиться сказанным, и хочу доставить тебе ещё большее удовольствие, признавшись, что в ходе предстоящего нашего акта я не откажусь от присутствия пророка Баалат и Баала Эшмуна. Я оценю присутствие столь близкого лица. Праздник будет великолепен.

– Это должно желать и даже требовать, – ответила Ханна. – Нужно непременно, супруг мой, чтобы колос твой не вызывал нареканий у благочестивых людей и служил образцом. Кто не склонится перед твоей властью? Кто откажет твоей душе в мягкости и тонкости идеи Солнца, определяющей семенем жизнь? Я прекрасно понимаю, что невозможно получить сразу царство, так как царство получается трением могучей старины. Всему есть своя мера и всегда нужно благоговейно хранить богатство, царство и скипетр сторон. Разве отрицаешь ты эту правду мыслью подвижной идеи Мелькарта?

– Истину нельзя отрицать, – сказал Мильк, – она мне милее, чем скипетр. Ты напоминаешь об обращении меня в пепел, но как детям времени, нам больше пристало все, же следовать той правде, из которой мы родились, покуда нам позволяет это судьба.

– Я не собираюсь тебя изменять, и я не собираюсь выводить тебя из твоего священного состояния замкнутости – в себе самом. Самое главное при жизни, в тебе самом – это, чтобы ты не ошибся, не указал божественным перстом не туда, куда следует.

Ханна удовлетворённо, с улыбкой перебирала слова в уме. Она осознавала, что Мильк почти не заметил значения её речи. Женщина видела, что он тайно впивал её, словно мёд, что он в глубоком и жадном напряжении ловил каждое слово, сказанное ею в похвалу. Это сильно ослабило предостерегающее