Кольцо странника - Марина Александрова

Как ни жаждал он этой встречи – а все будто через силу шел, погонял себя. Что-то сопротивлялось внутри, словно чей-то чужой голос нашептывал на ухо обо всех тех, чьи жизни угасли без пользы в монастырском заточении. «Лукавый морочит меня», – думал Всеслав, но продолжал идти по направлению к храму.

Отец Илларион обрадовался несказанно – задрожало у него лицо в мелких лучиках морщин, засияли иконописные глаза. Сошел с крыльца, обнял, засмеялся от радости.

– Привел-таки Господь повидаться! – сказал проникновенно. – Рад, рад... Идем в мою келейку, поговорим до обедни.

В келье, которуюВсеслав помнил с детских лет, ничего не изменилось – даи чему там было меняться, при такой-то бедности? Нищая,но чистенькая каморка, тем не менее, казалась ему земным раем, блаженным приютом, где можно найти спасение от мирских тяготи забот. И такой покой обнял измученную душу – никуда бы отсюда не ушел!..

Отцу Иллариону исповедался Всеслав в своих грехах – и плакал отец Илларион... А под вечер, после долгой беседы, предложил ему пойти на поклон к известному иконописцу Порфирию Битому, что о ту пору как раз заново расписывал Кирилловскую церковь. Всеслав согласился с горячей-то головы и только простясь с Илларионом, по дороге домой вдруг забоялся чего-то. Что, если не примет его Порфирий и еще и погонит с позором? Говорили о нем, что крут нравом, и хоть сам мирской человек – нетерпим к грехам.

Всю ночь не спал, маялся, наутро все ж решил – идти. За утренней трапезой дядька Тихон смотрел испытующе. Прознал уже, видимо, куда ходил Всеслав вчера, и теперь боялся – не в монахи ли уж опять собрался податься племянник? Но ничего не спросил, не осмелился.

...Под высокими белыми стенами Кирилловской церкви было прохладно и тихо. Гулко раздавались шаги в тишине. Всеслав с детских лет помнил эту церковь, помнил, как пугался росписей и мозаик ее – потемневших, поблекших. Но в церкви не так давно случился большой пожар, пришлось ее почти что заново отстраивать. Погибла работа византийских старых мастеров, и вот теперь русскому мастеру предстоит расписывать эти своды.

Всеслав дрогнул и остановился. Прямо из стены на него смотрели глаза. Смотрели ласково, тепло, но в то же время с каким-то странным, беззлобным упреком. Еще некоторое время наваждение кружило юношу, но понял все ж таки, что вот она – работа Порфирия! Представляла она Евхаристию, то есть причащение апостолов. Робко переступая, Всеслав начал рассматривать роспись и с каждым мгновением поражался все более и более.

Он не подозревал, что на свете существуют такие краски.

Разве этот голубой плащ Спасителя – не сама небесная лазурь? А золото нимба? не грубое земное золото, ради которого проливается человеческая кровь, но золото солнечного света? Чистота, прозрачность, неземная легкость...

– Нравится? – прозвучал за спиной голос.

– Еще бы! – восторженно ответил Всеслав и обернулся.

Перед ним стоял маленький, сухонький старец, и что-то в его облике смутно удивило Всеслава. Только потом он понял, что – голос у старца был молодой совсем, звонкий.

– А что нравится? – продолжал допытываться старец. – Смотрел внимательно. Сразу понятно – не просто глазел, а душой впитывал. – Так что ж тебе так пришлось?

Всеслав замялся.

– Так... Краски вот дивные. Дорогие, верно? И свет надо всем особенный.

– Ах ты, отрок! – тихонько засмеялся старец. – Краски дорогие, говоришь? Краски-то везде одинаковые, это руки дорогие. Вот они, руки-то! – и сунул в лицо Всеславу свои сухие, словно пергаментные ладони. – Вот что дорого!

– Я слышал – знатный ты мастер. Мне про тебя отец Илларион сказывал.

– И мне про тебя сказывал, – прищурился старичок. – Значит, знал, к кому шел? Порфирий я, Битый по прозванию. А ты, поди, Всеслав, Тихонов племянник?

– Так и есть, – сказал Всеслав, и на душе у него посветлело разом – не сердится Порфирий, не прогоняет.

– Учиться у меня хочешь? Прямо говори!

Всеслав дрогнул. Не зная, как ответить, заметался глазами, и снова встретился со взором Спасителя – ласковым, печальным. И ответил, подняв голову:

– Хочу.

С тех пор, что ни день – приходил Всеслав в Кирилловскую церковь, к Порфирию, и с каждым днем убеждался – зря говорили люди, что, мол, крут нравом Порфирий Битый. Всеслав видел от него только ласку и поистине отеческое попечение. Видел не раз, как возил он за вихры нерадивых подмастерий, но со Всеславом всегда обращался бережно и говорил ласково.

Поначалу, правду молвить, докучно было – Порфирий говорил о том, как делать краски, мешая их на свежих, только что из-под курицы, яичках, на меду, на молоке, как готовить дощечки, ежели образ писать сподобится, как делать самому кисти – из беличьего, из собольего меха... Зачем все это надо, коли есть подмастерья?

Но потом уроки иные пошли – Порфирий открывал секреты своего мастерства. Малюя на стене Тайную Вечерю, рассказывал о том, как какого апостола писать.

– Петр с Андреем ликами схожи, потому что братья. Да только Андрей ликом светел, весел, а Петр смотрит грустно. Знает уж его бессмертная душенька, что придется от Господа нашего отречься в трудную минуту. Апостол Иоанн – самый юный, самый любимый апостол у Спасителя. Оттого и рисуют его красивей всех – глаза черные, кудри золотые. Только охры нельзя примешивать к краске. Рыжим одного Иуду рисуют. Обличьем Иуда на смрадного козла похож, ибо одну только живую тварь сотворил враг рода человеческого, и тварь эта – козел...

Всеслав трепетно внимал науке, и как же радостен для него был тот день, когда доверил ему Порфирий расписать часть малого придела! Страшный Суд должен быть изображен там, и Всеслав писал грешников, корчащихся в языках пламени, жутких обличьем бесов, что ликуют поодаль, и чистых душой праведников, с ужасом внимающих с облаков стонам погибших...

Порфирий пришел поглядеть – и головой покачал. Роспись-то церковная, да не прежняя. Нет в ней трепета темной души, нет тайной дрожи и страха... Поглядел Порфирий и затрясся смехом.

– А скажи ты мне, ангел мой, почто у тебя нечистые-то так на половцев смахивают?

Всеслав пригляделся – и обомлел. Рожи истинно половецкие, и балахоны на халаты смахивают, и зубы скалят также...

Схватил скребок и собрался было рушить роспись, да Порфирий помешал, ухватил за руку.

– Ты погоди, погоди, отрок. Я ведь не в упрек говорю, а просто примечаю. А это что за лик?

И вновь глянул Всеслав на работу свою другими глазами. С розового облачка смотрел на него печальный ангел – даже след от слезки на щеке виделся. А лик был знакомый, памятный – Анна-Олуэн смотрела с тоской и укоризной... И матушка была тут же. Все тут, все скорбят о грешниках.

Ноги у Всеслава подогнулись, и он сел на холодный пол, смеясь и плача. Порфирий стоял рядом, гладил по плечу сухонькой рукой.