Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— А тот ван дер Гус? Кто пририсовал лицо? Кто не выдержал пустоты? Кому тогда надо было увидеть своими руками! Да, зачем ты мне все это рассказываешь… ты…

— Берегись! слишком поздно произнес Валентайн и неподвижно замер, когда фигура перед ним споткнулась о наруч и снова упала на колени перед телом на ковре между ними. Стоя над ним, Валентайн тихо сказал, — Потому что, мой дорогой друг, ты и я…

— Ты и я — что! Ты и я — что!

— Потому что, наконец-то, ты и я вместе. И теперь… ну же! что ты делаешь? Что ты пытаешься сделать? Он не получил ответа, видел только руки, снова силящиеся поднять забрало, кровь, пролитую на розу под тем мерзким подбородком и тыльной стороной ладони у окровавленных неровных зубов, и слышал хриплый шепот, — Черт… черт…

— Ну все, оставь… оставь все это в покое.

— Его глаза, я вижу, как светятся его глаза за этой… штукой. Ты их видишь? Ты их видишь?

— Прекрати немедленно, прекрати…

Забрало раскрылось. И у обоих вдруг перехватило дыхание, словно они даже сейчас ожидали увидеть молодое лицо мантуйского дворянина, но их обманул, над ними насмеялся этот тяжелый все еще влажный лоб, колючие выпученные глаза в состоянии, ненарушенном быстрыми вторжениями жизни.

Бэзил Валентайн снова описал крест на груди, зажав теперь верхнюю губу целыми зубами, пока она снова не закровоточила, отступил в растущей волне сырого тепла от промежности, увидел перед собой блеск своей ладони от шока золота, а под ней — ладонь на подбородке, большой палец, ласкающий окровавленные неровные зубы, и другую ладонь, утирающую пот со лба.

— А теперь… сказал Валентайн.

Двигавшаяся рука остановилась, и глаза обратились к нему.

— Этот человек…

Валентайн завис над ним, — Что?..

— Этот человек — твой отец.

Бэзил Валентайн отступил, перенес вес на одну ногу; и вторую вынес вперед, медленно, пока не коснулся шлема. — Да ты безумен, верно…

Забрало захлопнуло открывший его большой палец, крепко, как видел Валентайн, сокрушив добела между суставами, и Валентайн не двигал ничем, кроме глаз, вверх, к живым глазам, зеленью прожигающим его. — Но ты и я, теперь, ты и я…

Зеленые глаза не двигались, и Валентайн медленно отстранился, отстранил ногу от забрала, чей край сдвинулся не больше, чем потребовалось большому пальцу, чтобы восстановить свою форму, потому что сам он остался.

— Знаешь… сказал Валентайн, теперь перенося вес на обе ноги, — все это… Он вяло обвел зал. — Ты и я… Потом увидел, как большой палец удалился от изломанного рта, как рука оставила след разбавленной крови на нагруднике. — Ты и я… послушай. Послушай… Валентайн пытался улыбнуться; и тут же почувствовал, как образ, оставленный в зеркале, вернулся высмеять холодные черты этого лица, которые он так вымуштровал и которым так привык доверять. — Послушай… сказал он, глядя, как рука шарила между роз, остановила кончики пальцев на карманном ножике. — Послушай меня. Теперь ты и я, это не будет… так, как… не будет вульгарно… не будет вульгарно, повторил он в полушаге назад, глядя, как вторая рука поднимается от приоткрытого забрала, а когда увидел, как руки встречаются на ножике, его собственные потянулись к поясу, но только повисли на весе там, — Потому что ты… часть меня… Будь ты проклят, будь ты проклят, будь ты проклят, воскликнул он, вскидывая обе руки перед лицом, когда короткий клинок ударил раз, и еще, и еще, каждый раз вонзаясь в грудь Валентайна, и он потерял равновесие, и ударился головой о лестничную стойку, и упал.

Вскрик — или это было тявканье? — раздался с кухни. И там Фуллер подошел к раковине, еле стоя на ногах, и вымыл руки. Потом вымыл мясницкий нож и вытер его полотенцем для рук, уронил полотенце в бельевую корзину и вернул нож в подставку, где ему и место, и взял два картонных чемодана, которые все это время накрепко завязывал. Выключил свет на кухне, сгорбившись и поймав выключатель плечом, и вышел в большой зал с чемоданом в каждой руке.

— Вы cap!

— Фуллер!.. Я…

— Но что приключилось cap? Чемоданы в руках Фуллера опустились на пол. — И мистер Валентайн cap?

— Да, да я… я просто преподал ему урок… единственный урок богов, да…

— Но вы cap вы не поранены?

— Я? Боже правый да, я… я свободен, как в день своего рождения. Стой! Стой!., не подходи туда, не трогай его.

— Но, может, мистеру Валентайну грозит опасность очнуться, cap.

— Но… нет, не трогай его. Никогда не знаешь, что там у них… в волосах. Потом он рассмеялся. — А ты, Фуллер? едешь в отпуск, Фуллер?

— Да cap. Туда, где мое место быть, cap, после стольких лет ярма. Потом Фуллер выпрямился с чемоданами, к которым вернулся, со словами, — Кое-что вспомнилось. Он подошел к шкафчику и достал большой плоский футляр из кедра. Открыл, вложил внутрь руку, поднял и принюхался к содержимому, и снова закрыл. Когда Фуллер вернулся по ковру, не наступая на розы, вернулся он с выражением виноватого удовлетворения. Но остановился взглянуть и сказать — Что такое, cap? Фуллер не получил непосредственного ответа, стоял, глядя, как тот сдвигает налядвенники на тяжелые ягодицы, чтобы запустить руку в карман брюк и достать несколько купюр в мокром комке. Потом он наклонился над рукой, лежащей у его ног. Фуллер уже стоял рядом, и оба уставились на бриллианты в плоти пальцев.

— Сар… Фуллер заколебался, — Смею верить, бриллианты уже вросли и, как по моему взгляду, растеряли свой блеск. Потом против воли повернул свое лицо к тому, что таращилось на него с ковра.

— Как и глаза, сказал он и в последний раз вырвался из этой хватки, — глаза впрямь как у черной собаки, когда у нее давеча смеряли температуру.

— Боже правый!

— Сар? Фуллер поднял взгляд, чтобы увидеть, как он раскрыл смокинг и роется у пояса. На ковер выпал пистолет, и он стоял там, утирая рукой лоб, после чего достал кошелек, поднял пистолет и отправил оба по своим карманам.

Фуллер вернулся к чемоданам. — Видать, порадуюсь наследию превосходных сигар, сказал он, забирая плоский кедровый футляр, не удержавшись от того, чтобы не раскрыть его и не принюхаться шумно к содержимому. Затем тусклый перезвон радио затих, и Фуллер смотрел, как он медленно проходит по ковру, допивая налитый ранее бренди. В тишине он постоял, глядя на простор настольной картины, контур фигуры, замерший на фоне камина, пока неподвижность не нарушило движение руки и пустой бокал не