Мои друзья - Хишам Матар

означает. На нем был модный костюм и галстук. Седые волосы зачесаны назад, а черные усы аккуратно пострижены. Щеки его блестели от лосьона, и легкий аромат лилий следовал за ним по палате. Солнечные очки он не снимал. Из-за желтоватого оттенка стекол глаза казались печальнее, чем, наверное, были на самом деле. Его сопровождал помощник, который держался на пару шагов позади и не произнес ни слова. Главный переходил от койки к койке, тихо расспрашивая о чем-то. Подойдя к нам с Мустафой, он остановился между нашими кроватями и представился. Имя показалось смутно знакомым.

– Я слышал, ваши ранения были особенно серьезными, – сказал он.

Я подробно рассказал, что случилось, и вдруг осознал, что впервые описываю события вслух. Он выслушал, а когда я закончил, продолжал пристально смотреть на меня.

– Кого-то вы мне напоминаете, – протянул он.

Он стоял так близко, что реши я прошептать свое настоящее имя, никто, кроме него, и не расслышал бы; он, да еще, может, Мустафа, который таращился на меня, и, возможно, еще помощник, который стоял в ногах моей кровати. Я открыл рот, но не исторг ни звука. Человек аккуратно присел на край кровати. Я больше не колебался, вообще никаких сомнений. И назвал свое полное имя.

– Вы сын директора, – прошептал он, и, хотя это не прозвучало вопросом, я кивнул. – Как вам повезло, – продолжал он, – и как повезло ему.

Мустафа внезапно вскочил. Помощник ринулся было навстречу, но начальник движением руки остановил его.

– Откуда вы знаете его отца? – с откровенным подозрением прошипел Мустафа и уставился на плечо модного пиджака посетителя.

– Я был знаком с вашим отцом, – сказал мне мужчина. – В университете. Мы много лет не виделись, но я помню его превосходные манеры и блестящий ум. Талантливый историк. Не могли бы вы, – и он еще больше понизил голос, – но только когда окажетесь с ним лицом к лицу, что, Бог даст, произойдет скоро, передать ему привет от меня и непременно напомнить о моем глубочайшем восхищении, которое ныне распространяется и на его отважного сына. – Потом он обратился к нам обоим: – Вам что-нибудь нужно?

– Нужно ли нам что-нибудь? – саркастически переспросил Мустафа. – Да, знаете ли, я хочу обратно свою жизнь.

Повисло короткое молчание, после чего мужчина распрощался с нами, и с тех пор я много раз вспоминал странное выражение, которое появилось тогда на его лице. Дерзкое и в то же время какое-то неуверенное. Удивительно, но я – особенно учитывая тот факт, что сам был серьезно ранен, – забеспокоился за него.

Он перебросился парой слов с медсестрами, а затем, уже выходя, задержался и сказал:

– Молодой человек, я рад, что встретился с вами. Теперь все становится понятным, – имея в виду, наверное, почему я показался ему знакомым.

Парни обратили внимание на нашу дружескую беседу, и с тех пор все они, включая Мустафу, называли нашего посетителя приятелем Фреда.

– Отличный костюм, – заметил Мустафа. – Точно итальянский.

И больше он никак не комментировал визит, пока несколько дней спустя не прибыли посылки, завернутые в белую папиросную бумагу, напоминавшую саван. Посылки доставил помощник нашего гостя, который, вновь не произнося ни слова, с величайшей осторожностью положил свертки в изножье каждой кровати и удалился. Джинсы, кроссовки, несколько футболок, боксеры, носки и куртка, а также тысяча фунтов десятифунтовыми купюрами для каждого раненого. Что я почувствовал? Благодарность и стыд. Принимать благотворительность – это как будто из тебя выкачивают воздух.

– Интересно, что твой приятель попросит взамен? – хмыкнул Мустафа.

23

Минул почти месяц с расстрела, и, хотя врачи говорили, что я быстро иду на поправку, они хотели подержать меня в больнице еще несколько дней, чтобы проконтролировать работу правого легкого, которое потеряло почти двадцать процентов массы из-за повреждений, вызванных пулевым ранением. Я ждал. Читал новости каждый день. В газетах практически пропали статьи про расстрел демонстрации. Писатель Хосам Зова тоже исчез. Он больше не давал интервью, и нигде не появлялись его фотографии. Споры и догадки насчет его личности заменили собой любые разумные обсуждения его творчества. Прочие обитатели палаты, мало интересовавшиеся литературой и проявлявшие лишь рассеянное любопытство к «Отданному и Возвращенному», были заинтригованы образом автора и начали собирать все слухи о нем. Звонили друзьям или расспрашивали лично, когда те навещали их, и постепенно, как сорняки, душащие жасмин, небылицы заглушили основную тему. Я попробовал поделиться некоторой информацией, которую отыскал мой отец насчет семейства Зова, но, похоже, даже Мустафе это было неинтересно и несущественно по сравнению со слухами.

Кто-то заявил, что автор – политический заключенный, который написал всю книгу на бумаге для самокруток, по паре предложений на каждом листке. Если верить Мустафе, это не так уж невозможно.

– Разве египетский романист Соналлах Ибрагим[11] не сделал то же самое? Это вполне объяснило бы сдержанную сухую прозу, – рассуждал он, – несвойственную нам, арабам. Ибо, посмотрим правде в глаза, у нас множество пороков, но скупость не относится к их числу.

По другой версии автор книги – которую теперь называли самым важным произведением арабской литературы после «Сезона паломничества на север» Тайиба Салиха – был ливийским католиком, принявшим христианство и живущим в монастыре в пригороде Лиссабона.

– Это настолько маловероятно, – признавал Мустафа, – что вполне может оказаться правдой. И заодно объяснило бы тот рассказ, где агностик становится одержим средневековым изображением Девы с Младенцем.

Рассказ под названием «Еретик» заканчивается тем, что мужчина разрывает картину, чтобы войти в нее, и словами «Вот я»[12].

Еще одна сплетня допускала, что Хосам Зова – это псевдоним домохозяйки из Дерны, находящейся за Зелеными горами[13] в плодородной высокогорной местности на северо-востоке страны, откуда родом семья моей мамы и, как рассказывал отец, семейство Зова.

– Это объясняло бы яркие картины тамошнего пейзажа в некоторых рассказах, описания гор и растительности, моря, зажатого между скалами, – говорил я Мустафе.

И, наконец, правильная версия, которая, как это обычно и бывает, вызывала наименьший интерес: автор – сын Сиди Раджаба Зова, бывшего советника короля Идриса и доверенного лица наследника его королевского величества, принца Хассана.

Двумя днями позже Мустафа явился ко мне, охваченный возбуждением.

– Свежие новости, – сообщил он. – Отец писателя выступил по телевизору, отрекся от сына и вознес хвалу Каддафи.

– Свежие слухи, ты хочешь сказать.

– Нет, новости. Почти наверняка.

Удивительное свойство слухов в том, что они могут сосуществовать с истиной, потому в те дни, когда я лежал, запертый внутри собственной судьбы и внутри книги, можно было представлять Хосама Зова политзаключенным, отшельником-новообращенным католиком, втайне пишущей домохозяйкой и