Распознавания - Уильям Томас Гэддис

В дневном свете казалось, что трещина только что прибавила еще дюйм, если не больше, и Стэнли чуть не выпрыгнул из постели за рулеткой. По том опустился обратно под одеяло (простыня уже лежала в чемодане) крепко стиснул челюсти на гудящем зубе, чтобы сдержать образ, который тот вызывал вместе с болью, и лежал в ожидании — словно указаний сверху о чем-то под рукой, чего он не понимал и времени понять уже не оставалось. Его лоб наморщился от усилий ясно поразмыслить, что бы это могло быть, и от этого челюсти наоборот расслабились, и Стэнли тут же резко пронзила боль в зубе, а сразу следом за ней ворвался образ.

Меньше чем через полчаса он блуждал по больничным коридорам.

— Но детка, везти этого в Искью — все равно что везти сов-ву в А-фи-ны, услышал он, подходя к ее двери, и остановился. — И не разрешай мне уходить без ключа от моего сундука, все эти брррр-прекрасные вещи, не могу же я показаться там голым.

Он услышал, как кто-то сказал, — Агнес, я рад, что ты в порядке… и затем,

— Детка это по-твоему в повядке? висит, как товавар в витрине! Жывстокий мальчишка!

Стэнли постоял там, глянув на компанию вокруг ее койки, зажимая острую боль в челюсти, слушая.

— Арни детка постарайся встать, иначе тебя тут посадят в маленький ящик, и ты уже никогда никогда никогда не увидишь белый свет. Арни-марни-тидли-барни, что там у тебя в кармане?

Потом он услышал голос, называющий кому-то адрес, адрес ее матери, на Виа-Фламиния в Риме.

— Медицинский спирт! Тебя нужно отшлепать!

С внезапной решительностью Стэнли отвернулся: он слышал, что в Беллвью есть часовня, и отправился ее искать, спасенный от перспективы по-настоящему увидеть Агнес более терпеливой и явно более благоразумной мыслью поставить свечку за ее выздоровление. И уже был в процессе, двигаясь по коридорам с опаской, словно боялся, что его самого сунут в палату, а то и в смирительную рубашку. Но, пройдя по тому коридору, где открыли свои станции три западные веры, он прирос к месту при виде привидения в банном халате в веселую красно-белую полоску, выходящего из синагоги, с лицом резко знакомым, деликатно интимном в тонкоскулой глубокоглазой девственности неестественных теней, как у дельфийских жриц в подземной тиши, оцепеневших от того, что на свету могло казаться страхом, но во мраке — параличом от пророчества (пока одну не изнасиловали: тогда их заменили женщинами старше пятидесяти). — Здравствуй, Стэн-ли, приветствовала она его, как и всегда, — как незнакомца, которого знала.

— Но… я не знал, что ты… еврейка? сказал он и удивился еще больше, потому что думал сказать, — Я не знал, что ты здесь…

— Там так красиво, сказала она и улыбнулась, как та, что пророчит гибель под падающими колоннами, гибель в море.

Ревностный, навязчивый, он не унимался. — Но здесь? оправился он. — Она всегда была здесь, но только здесь, Стэн-ли, сказала она; и потом опустила глаза и отвернулась. — Но теперь се отсюда отправят.

— Когда? быстро спросил он.

— Вчера, или сегодня, так скоро. Она посмотрела на него, и в этот миг казалось, что расплачется.

— Куда? спросил Стэнли; но она только смотрела на него. — Погоди, сказал он и заговорил быстро. — Ты, ты знаешь ты можешь поехать со мной, да, правда же, можешь поехать со мной. Он взял ее запястье, и она смотрела на него. — Понимаешь потому что… да и тогда все, тогда ты будешь спасе… спасена отсюда, я имею в виду, ты будешь спасена отсюда… Так… погоди, сперва… Он зажал боль в челюсти, словно обозная ее срочность. — Это, сперва мне нужно разобраться с этим, мне нужно к стоматологу но потом я вернусь и мы, и ты будешь… в порядке. Понимаешь я… мы уедем… Вопрос лежал только в его глазах, ищущих ответ в ее больших неподвижных зрачках.

После этого он двигался с неуемной уверенностью. И только выйдя за забор снаружи, зажимая челюсть, но с высоко поднятой головой, и миновав делегацию, помешавшую его запланированному визиту, он вспомнил, что так и не попросил свои очки, а потом — что не поставил свечку.

— Арни-барни-тидли-марни, и он быстро прошел мимо, — встань! Как тебе взбрело в голову звонить жене, даже если и было занято?

Телефон еще звонил, когда Мод вошла. Она слышала его из коридора и чуть не сломала ключ, вставив его вверх ногами.

— Да, что? задыхаясь, сказала она в трубку, — Я? Меня?.. При этом ее глаза медленно поднялись к глазам фигуры, мягко покачивавшейся в двери спальни. — Но ты… почему вы выбрали меня? произнесла она наконец. — Но нет, нет… нет, воскликнула она, и уже на последнем слове трубка снова умолкла там, где она ее взяла, и Мод неподвижно стояла со всем своим весом на ней, таращась, словно ее поддерживали те глаза с другого конца комнаты. Только обмякнув, — когда отлила энергия, которой ее затопил телефон, так долго молчащий, и она с уколом боли расслабилась в своем поддерживающем корсете, — Мод прервала связь их взглядов и поднырнула под висящую фигуру, в спальню снять пальто. А малыш так там и висел, молча сидя в этакой спасательной беседке, которую она соорудила из шорт Арни и веревки, — спасательной беседке, не тянущейся ни к кораблю, ни к берегу, качающейся мягко, чтобы усилить покой ее обитателя, чьим единственным занятием было сверлить Мод своими прозрачно-голубыми глазами.

В спальне она отсутствующе смотрела на то, что свернулось на комоде: только этим утром, разыскивая в телефонном справочнике свой байк, она беспомощно наткнулась на «Компанию „Бандажи с Гарантией", все бросила и так и не узнала, что осталось от ее крошечного банковского счета. И вот оно лежало, круг стали в ткани, сужающейся, чтобы расширяться на конце в подушке, приподнимавшейся из верха платья достаточно, чтобы напоминать открытый капот, а всю свернутую длину — кобру в коварной засаде: и она поспешила мимо, ткнув рукой в кнопку выключателя.

Кухонная раковина была забита тарелками. На пути туда с младенцем в руках она споткнулась о ботинки Арни, которые выставила, пустыми, на середину комнаты.

— Самая