Город ночных птиц - Чухе Ким

аллей деревьев, чьи верхушки только начинали оживать мелкой зеленью новых листьев. Синевато-серые крыши, упорядоченно разделенные каналами, простирались вдоль горизонта. Ветерок гнал барашки облаков по мягко-голубому небесному лугу. В солнечном свете они двигались медленно, безо всяких усилий – прямой контраст с моим существованием с самого рождения. Я спросила себя, смогу ли и я когда-нибудь так жить. Я выходила на сцену практически каждый вечер уже четыре сезона – все еще в кордебалете и сольных партиях. Мое тело и разум были на пределе. Слезы подступили к глазам, я выдохнула и передернулась, отчаянно пытаясь не дать им пролиться. Пожаловаться Сереже я не могла. Он работал не меньше, но танцевал только небольшие роли. Нина была еще более занята – все свободное время она уделяла подготовке к свадьбе, которую собирались сыграть в июне.

До следующей репетиции оставалось пять минут, и я спустилась с крыши. Когда я вернулась в репетиционный зал, к нам заглянула администратор и сообщила:

– Наташа, тебя ставят на пятничный спектакль. Только что решили. Дарья простудилась.

– Я ее не дублирую, – отозвалась я.

– Катя будет танцевать Никию. Ты выступаешь в партии Гамзатти вместо Кати, – сказала она, просматривая записи в блокноте.

– Где Иван Станиславович? – спросила я.

– Репетирует на сцене. Освободится через несколько часов…

Администратор не успела договорить, а я уже неслась прочь из класса. Я распахнула дверь в зрительный зал. Артисты на сцене, замерев на мгновение, продолжили работу. Иван Станиславович сидел в центре партера, раздавая указания танцовщикам в микрофон. Поглядев на меня через плечо, он нахмурился и снова перевел взгляд на сцену, не замолкая ни на секунду.

Широким шагом я дошла до его ряда и заявила:

– Мне надо с вами переговорить.

Иван Станиславович пробурчал в микрофон:

– Коля, меньше бейся в ужасе. Мы играем «Юношу и смерть». Смерть! Соблазняйся ею.

Я осталась стоять, не сводя с него глаз. Иван Станиславович отвел микрофон в сторону и бросил:

– Чего тебе?

– Хочу поговорить о «Баядерке».

Иван Станиславович прочистил горло, сдвигая вместе внушительные брови.

– Если ты хочешь поговорить о распределении ролей, то жди, пока я не закончу здесь.

– Нет. Сейчас. Вы можете уделить мне десять минут.

Артисты на сцене замолчали. Коля прервал пляску смерти с женщиной в желтом, которая не отрываясь глядела на меня.

– Пять минут, – объявил Иван Станиславович и повернулся ко мне с оживленным взглядом, который я никогда прежде у него не замечала. Он всегда был непроницаем, лишен чувств, подобно залегшему без движения на берегу реки крокодилу. Я умудрилась его удивить и теперь должна была ощутить последствия того, что потревожила столь властного и опасного человека. Мое сердце колотилось так громко, что я боялась, что он услышит. Однако гнев пересилил страх, и я держала кулаки плотно сжатыми по бокам, когда мы зашли в одну из лож.

Я думала, что, как только портьера скроет нас от танцовщиков, Иван Станиславович начнет отчитывать меня. Но вместо этого он указал мне на кресло – как и многие в его положении, он сохранял галантность если не в жестах, то в намерениях – и сел сам. Затем резко скрестил ноги, уложил руки на груди, приподнял подбородок и разрешил:

– Говори.

– Вы без предупреждения поставили меня на роль Гамзатти за два дня до спектакля. Вы что, всерьез считаете, что я успею нормально подготовиться?

– Знаю, что тебе потребуется совсем немного времени для отработки grand pas de deux. Ты отлично с ним справилась в Варне.

– Но не остальные сцены. Это несправедливо. Я танцую в кордебалете, в любой момент готова по вашему требованию станцевать соло, работаю в два раза больше обычного, а зарабатываю вдвое меньше.

– Ты о чем, Наташа? – Он сощурил глаза и хмыкнул через нос.

– Я хочу повышения. Не в корифеи. Не до второй солистки. До первой солистки. – Я постаралась не повышать голос – и, к моей гордости, у меня получилось.

Иван Станиславович задрал брови и неодобрительно покачал головой. Я задела его за живое.

– Ты усердно отработала несколько лет. С этим я не спорю, но…

– Это мой четвертый сезон. Летом мне двадцать два. Катю вы сделали первой солисткой, когда ей был двадцать один год. – Я понимала, что очков мне это не добавит, но не удержалась.

– Не сравнивай себя с другими, Наташа, – отозвался он с усмешкой, поднимая руку, будто с него было довольно услышанного. – Ведешь себя как маленькая. – Он встал, демонстрируя, что тет-а-тет подошел к концу.

– Я танцую многие из ролей, которые уже исполняли Катя и другие первые солистки. – Я встала, преграждая ему путь из ложи.

От такой дерзости лицо Ивана Станиславовича приняло неблагородно-багряный оттенок. Мой поступок возмутил его. Но я заметила в его глазах искру, которую раньше не видела, когда он рентгеновским взглядом обозревал вверенные ему войска. И тогда до меня дошло, что Дарья и Катя не просто так ходили у него в фаворитках. Повиновение навевало на него скуку.

– Ладно, – бросил он, держась за спинку кресла. К нему медленно возвращался привычный цвет лица. – Но с одним условием.

– Называйте, – холодно отозвалась я – еще посмотрим, чья возьмет.

– Я не один принимаю решения. Есть генеральный директор, дирекция. Да, дирекция. По правде говоря, мы не планировали в ближайшие несколько лет повышать никого из артисток… – Видя ужас на моем лице, он поспешил довести мысль до конца: – Так что дирекция вполне может посчитать, что сейчас не время для повышения. Если только ты не покажешь, что действительно того заслуживаешь.

– И каким же образом?

– В этом году в Москве проводят Международный конкурс артистов балета. Получи медаль, и мы договоримся о повышении. На конкурсе вручают приличные суммы: кажется, первая премия у женщин – тридцать тысяч долларов. Это примерно девятьсот тысяч рублей.

От шока я чуть не потеряла равновесие и попыталась скрыть это, перераспределив вес на другую ногу. Это более чем в пять раз превышало мои заработки за год. Иван Станиславович, разумеется, знал об этом и выдавил из себя снисходительную улыбку, которая показалась мне по-настоящему отвратительной.

– А Гран-при? – поинтересовалась я, глядя ему прямо в глаза.

– Будем объективны: никто от тебя Гран-при не ждет. Но, если я правильно помню, три миллиона.

Удары сердца отзывались у меня во всем теле. Единственный в своем роде взрывной Александр Никулин, созданный для танца ядерный реактор. Красота столь подлинная, что кажется несдержанной. Организатором Международного конкурса артистов балета выступал Большой театр. Конкурс проходил раз в четыре года, так что у молодых солистов на пике был только один шанс принять