Город ночных птиц - Чухе Ким

– Пойдем в дамскую комнату.

До уборной мы шли молча. Как только оказались за позолоченными стенами, Нина согнулась, уперлась обеими ладонями в отполированную оцинкованную столешницу и тяжело выдохнула, подобно профессорше, готовящейся начать лекцию. Нина всхлипнула, но затем смущенно засмеялась, обмахивая раскрасневшееся лицо.

– Я так вымоталась. В одиночку все готовила долгие месяцы, волновалась, хорошо ли пройдет этот день. Андрюша не особенно в помощь. Но все замечательно.

– Все здесь носит печать твоего гения, – заметила я, похлопывая ее по руке и прислоняясь бедром к столешнице.

– Знаешь, я попросила Андрюшу подписать адреса на пригласительных и разослать их. Представляешь, все письма вернулись. Он перепутал местами отправителя и получателя! Только это он должен был сделать. Какой же он… – Нина замолкла. – Иногда он бывает поразительно бестолковым!

– Но ты же его любишь? – спросила я, и она вмиг перестала злиться.

– Боже. Да. Как же я его люблю. – Ее голос дрожал теперь совсем по иной причине, а в глазах сквозила необузданная преданность. – Прости! Расчувствовалась. Ничего не могу с собой поделать.

– Не надо извиняться в день свадьбы за то, что любишь мужа. Я рада, что ты счастлива.

– Да, какое счастье, что мы наконец-то поженились. И скоро у нас будет семья.

– Не рановато ли думать об этом? – Я отступила от столешницы и выпрямилась, смахивая невидимые пылинки с платья. – Тебе же двадцать три, и ты еще в кордебалете. Попрощаешься с карьерой, если заведешь детей до того, как станешь первой солисткой.

Подобно июльским дням, когда солнце исчезает и весь город разом устремляет глаза к закопченному небу в ожидании неизбежного ливня, взгляд Нины резко помрачнел, став цвета обсидиана.

Я попыталась направить разговор в другое русло:

– Помнишь первый год в Вагановке, когда мы обедали в столовой и ты повторяла: «Я всего добьюсь»? Мы хотели одного и того же, бежали бок о бок, как две лошадки на гоночной трассе, но нам удавалось не соревноваться друг с другом. Всегда оставаться лучшими подругами.

– Не учи меня жить, Наташа. – Нина неосознанно дотронулась руками до своего живота и поежилась, словно в уютную, теплую комнату вдруг ворвался прохладный сквозняк. Прежде она никогда бы мне такого не сказала, и этот жест был столь чуждым ей, что она показалась мне абсолютно незнакомым человеком. И тогда я все поняла.

– Ты беременна. Прости, я не знала… – И затем я невпопад сказала: – То есть ты точно…

– Да! – крикнула Нина. – Конечно же. Я вышла за любовь моей жизни, и мы оба хотим семью. Мой мир не замыкается на мне одной.

– Это несправедливо, – едва слышно проговорила я, чтобы не поссориться еще больше.

Однако Нина продолжала. Начав, она не могла остановиться.

– Сколько раз я думала предостеречь тебя, но всегда держала рот на замке. Сказать, что я думаю? Ты ужасно относишься к Сереже. Водишь за нос, хотя даже не любишь. Он заслуживает кого-то получше, чем ты.

– Хватит. Я все поняла, – выдавила я, чувствуя, как сердце рвется наружу, а щеки стали пунцовыми и припухли.

– А что касается «лучших подруг»… Ты стала встречаться с Сережей сразу после того, как Соню выгнали из школы. Ты идешь к цели, не считаясь с другими. Вот она, настоящая ты.

Я пыталась что-то сказать, но слова застревали у меня в горле. Сколько времени она держала все это в себе? Она ни разу не вставала на сторону Сони и ни разу не отчитывала меня, но эту обиду пронесла через многие годы. Нина всегда поступала по правилам. Разумеется, мне не следовало ожидать от нее одобрения. Вероятно, она неоднократно обсуждала это с Андрюшей у меня за спиной. Было ли в нашей многолетней дружбе хоть сколько-нибудь правды? Я не могла дышать. Мерцающие стены уборной давили на меня со всех сторон, превращаясь в золоченый гроб.

– Сожалею, что ты так думаешь, – пробормотала я. По крайней мере, я думаю, что пробормотала это, прежде чем выбежала вон. Смазанными пятнами промелькнуло лобби, затем – залитые светом машины и величавые здания, а я, прихрамывая, неслась так быстро, как только позволяли уставшие ноги.

Я пришла в себя у станции метро. Рядом каталась на скейтбордах, вопреки запретам родителей, группка подростков. Дым от сигарет выглядел призрачным в затухающем сиянии летнего вечера.

Где-то за спиной послышались пронзительные крики чаек и ворон. Развернувшись, я увидела седого мужчину в инвалидной коляске, который кормил большую стаю птиц. Те окружали и подбирались к нему все ближе, напоминая банду, готовую обобрать человека. Мужчину это, похоже, не беспокоило, и он продолжал, бормоча что-то себе под нос, кидать хлебные крошки. Душевнобольной старик, кормящий диковатых разбойничьих птах поздней ночью. Его действия – а возможно, даже существование – мало что значили для мира. Даже, по большому счету, для чаек. Но разве не все мы живем в этом безумии? Все – и любимые и любящие – недостойны любви. И, понимая это, все равно идешь дальше, становясь частью цепочки живых существ, а не плывешь по течению, нигде не бросая якорь. Тщетная попытка обрести любовь – тот самый канат, которым мы привязаны к скользящему сквозь мрак Вселенной космическому кораблю, слыша только собственное дыхание и наблюдая за остальными людьми в мире. Без этой связки остается только смерть.

Я поехала на метро домой, помылась и легла на кровать, уставившись в потолок. Когда тот окрасился розовым, Сережа открыл дверь и ввалился внутрь. Я не поднимала век, пока он раздевался и залезал в постель. Его кожа была пропитана солоноватым запахом водки. Несмотря на то что он был пьян, Сережа осторожно поцеловал меня в губы, думая, что я заснула, и у меня защемило в груди.

– Привет, – сказала я. Медовые лучи солнца проскользнули в комнату. По стене за Сережей промелькнула тень птицы.

– Прости, что разбудил. – Он улыбнулся и положил руку мне на талию. – Куда ты убежала? Почему мне ничего не сказала?

– Я поехала прямо домой. – Я взяла его руку в свою и сжала ее. Мне никогда еще не приходилось этого делать: рвать связь, которая даровала безопасность и поддерживала меня. Я последний раз глубоко вдохнула, прежде чем попрощаться и унестись в пустоту на скорости тысяча километров в час. – Нам надо поговорить.

Акт второй

Пусть на сцене