Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

Одна Осуги сказала:

— Такуан, ты воистину мудрый человек. Привяжем на неделю, нет, на десять или даже двадцать дней. А потом я добью его.

Такуан поспешно кивнул в знак согласия.

— Быть посему!

Он отвязал веревку от перил и повел Такэдзо, как собаку на поводке, к дереву. Пленник шел не сопротивляясь, с поникшей головой. Казалось, он глубоко раскаивается в своих прегрешениях, так что самые добросердечные в толпе начали его жалеть. Но захватывающий вид «дикого зверя» продолжал манить толпу, и она дружно двинулась вслед за монахом. Крестьяне подтянули Такэдзо на девятиметровую высоту и крепко-накрепко привязали его к толстой ветке. Такэдзо больше походил на соломенную куклу, чем на живого человека.

После похода в горы Оцу стали одолевать приступы странной меланхолии, когда она оставалась одна в своей комнате. Она не могла понять причины, ведь одиночество было привычно ей. Да и в храме не так уж часто приходится оставаться одной. В храме ей было по-домашнему уютно, но Оцу чувствовала себя более одинокой, чем на пустынном горном склоне в течение трех долгих дней, пока ее спутником был лишь Такуан. Она полдня пыталась разобраться в своих чувствах, сидя, подперев голову руками, за маленьким столиком.

Оцу поняла, что те три дня помогали ей разобраться в себе. Одиночество, думала Оцу, как голод, оно точит изнутри. Быть одинокой — значит чувствовать необходимость в чем-то жизненно важном, чего она еще не могла определить.

Ни окружавшие ее люди, ни спокойная жизнь в храме не могли сгладить чувства одиночества, которое постоянно терзало Оцу. В горах ее окружали лишь тишина, деревья и туман, но там с нею был и Такуан. Для нее было откровением то, что Такуан стал как бы частью ее существа. Его слова отзывались в сердце, они согревали и дарили свет, какой не дают ни костер, ни лампа. Оцу простодушно решила, что она одинока, потому что рядом нет Такуана.

Сделав это открытие, Оцу поднялась из-за стола, но к окончательному выводу все же не пришла. Решив судьбу Такэдзо, Такуан большую часть времени проводил, запершись в гостевой комнате с самураем из Химэдзи. Он часто уходил в деревню, и ему было недосуг беседовать с Оцу, как недавно в горах. Оцу снова села.

Был бы у нее друг! Хотя бы один, которому она бы доверяла, на которого могла бы положиться, кто-то сильный и близкий. Этого ей недоставало, она страстно, до самозабвения жаждала обрести надежного друга.

Конечно, оставалась ее флейта, но девушке в шестнадцать лет бамбуковая дудочка не ответит на все вопросы и сомнения, терзающие девичью душу. Пора кому-то довериться, окунуться в жизнь с головой.

— Отвратительно! — вслух произнесла Оцу. Ее ненависть к Матахати не утихала. Слезы закапали на лакированный столик, глаза покраснели, голова казалась нестерпимо тяжелой.

Фусума за спиной Оцу тихо отодвинули. В храмовой кухне ярко горел огонь, готовили ужин.

— Вот где прячемся! — раздался вкрадчивый голос. — Сидим, и целый день в праздности прошел.

На пороге стояла Осуги. Оцу опешила на мгновение, но быстро взяла себя в руки и пригласила старую женщину сесть. Осуги уселась, не заставляя себя долго упрашивать.

— Моя дорогая невестка, — начала она напыщенным тоном.

— Да, госпожа, — ответила Оцу, низко склоняясь перед старой каргой.

— Ты признала наши родственные отношения, и я хочу кое-что сообщить тебе, но сначала угости меня чаем. Я разговаривала сейчас с Такуаном и самураем из Химэдзи, и служка не удосужился подать чай. Горло пересохло.

Оцу послушно принесла чай.

— Речь о Матахати, — сразу взялась за дело старуха. — Я не верю всему, что болтает враль Такэдзо, но, похоже, Матахати жив и находится в другой провинции.

— Неужели? — холодно отозвалась Оцу.

— Полной уверенности нет, но настоятель храма как твой попечитель согласился на твой брак с моим сыном. Семейство Хонъидэн приняло тебя невесткой. Верю, ты не откажешься от данного слова, каким бы ни оказалось будущее.

— Да, но…

— Ты ведь не нарушишь уговор?

Оцу тихо вздохнула.

— Ну вот и хорошо! Я очень рада, — сказала Осуги, считая разговор законченным. — А то люди всякое болтают. Кто знает, когда вернется Матахати, поэтому я хочу, чтобы ты перебралась из храма ко мне. У меня больше нет сил работать, старшую невестку особо не погоняешь, у нее в собственной семье дел по горло. Нужна твоя помощь.

— Но я…

— Кому, как не невесте Матахати, войти в семейство Хонъидэн?

— Не знаю, но…

— Ты что же, не хочешь переезжать к нам? Не по душе жить у меня? Любая девушка прыгала бы от радости.

— Дело в том, что…

— Нечего ломаться. Собирай вещи!

— Прямо сейчас? Может, подождать немного!

— Чего ждать?

— Пока Матахати вернется.

— И не думай! — решительно отрезала Осуги. — Вдруг начнешь думать о других мужчинах. Мой долг — следить за твоим поведением. В доме буду учить тебя полевым работам, уходу за шелковичными червями, покажу, как делать прямой шов. И научу, как должна держаться женщина из хорошего дома.

— Я понимаю, но…

У Оцу не было сил протестовать. Голова раскалывалась, грудь теснило от упоминания Матахати. Она еле сдерживала слезы.

— Кстати, — продолжала Осуги, надменно вскинув голову и не обращая внимание на смятение девушки. — Не знаю, что этот сумасшедший монах намерен делать с Такэдзо. Меня это беспокоит. Последи за обоими, пока Такэдзо жив. Не спускай глаз и днем и ночью. Особенно ночью, потому что Такуан способен на любую выходку. Возможно, они в сговоре.

— Вы не против, если я останусь в храме?

— На время. На две части не разорвешься. Придешь со своим скарбом в дом Хонъидэнов в тот день, когда голова Такэдзо упадет с его плеч. Ясно?

— Да.

— Смотри не забудь! — грозно проворчала старуха, покидая комнату.

В ту же минуту, словно поджидая, когда Оцу останется одна, на сёдзи легла тень. Мужской голос тихо позвал:

— Оцу!

Подумав, что это Такуан, Оцу кинулась отодвигать сёдзи и отпрянула в изумлении: перед ней стоял самурай. Войдя в комнату, он схватил Оцу за руку и горячо заговорил:

— Ты была добра ко мне. Я только что получил приказ возвращаться в Химэдзи.

— Жаль.

Оцу пыталась освободиться, но самурай крепко держал руку.

— До них, видно, дошли слухи о здешних беспорядках, — продолжал он. — Будь у меня голова Такэдзо, я бы доложил, что выполнил свой долг с честью, и был бы оправдан. Но упрямец Такуан не хочет мне уступать. Не желает даже слушать. Я верю, что ты поддерживаешь меня, поэтому пришел. Вот письмо. Прочти его незаметно для чужих глаз.