Тиберий Гракх - Александр Немировский

Тиберий отдыхал на вилле своего тестя Аппия Клавдия в живописнейшем уголке Самния, окруженном лугами, рощами и виноградниками. Вскоре из Рима прибыл Блоссий. Приезд старого учителя вдохнул в Тиберия новые силы. Они ходили по аллеям парка, беседуя о том, что волновало обоих.

– Никогда не надо отчаиваться, – говорил Блоссий. – Человек, уверенный в правоте своего дела, должен бороться за него до конца. Вспомни великих греков – Солона и Фемистокла. Сколько препятствий стояло на их пути: угрозы врагов, измена друзей, клевета! Но они не отступили.

– Они умерли в изгнании… – заметил Тиберий.

– Но сделали свое дело! Солон избавил демос от долговой кабалы и насилий эвпатридов. Он очистил мать-землю от обременявших ее долговых камней. А Фемистокл спас родину от персидского деспота.

– Ты прав. У Солона и Фемистокла можно учиться мужеству и выдержке. Но меня более вдохновляет пример спартанских царей Агиса и Клеомена. Кто может соперничать с ними в благородстве характера?! Они отдали жизнь, чтобы бедняки получили землю.

– Хорошо, что ты это понимаешь! – воскликнул Блоссий. – Я уверен, что и в Риме найдутся их последователи.

– Блоссий! Я немало беседовал с умными людьми и убедился, что многие сочувствуют идее передела земель. Муций Сцевола, например, прямо говорит, что землю нужно переделить, иначе римская армия не будет пополняться за счет смелых и трудолюбивых сынов Италии. Но дальше разговоров дело не идет.

– Да, это – старая болезнь всех лицемеров и болтунов. Продают воду, а сами пьют чистое вино. Слышал ли ты о законопроекте Лелия?

– О, конечно! Но Лелий снял его еще в прошлом году. Испугался, когда Сципион Назика пригрозил расправиться с ним.

– Лелия теперь в Риме называют мудрым, потому что он «благоразумно» отказался от своего плана передела земли.

– Это мудрость суслика, боящегося высунуть нос из норы… Эти «мудрецы» дождутся того, что рабы заполонят Италию, а колоны превратятся в городскую чернь. Четыре года идет война с рабами Сицилии и конца ей не видно. Сейчас в Сицилии Фульвий Флакк. Ходят слухи, что и он разбит. Пора действовать! Я выдвину свою кадидатуру в народные трибуны. Тогда посмотрим, сумеют ли Назика и его друзья заставить меня отступить!

– Правильно, мой мальчик. Я всей душой с тобой и надеюсь быть тебе полезным. Но мне предстоит долгая поездка…

– Ты уезжаешь?

– Да, я должен ехать. Аристоник прислал мне письмо… Вот оно, – Блоссий протянул Тиберию пергаменный свиток.

Тиберий развернул его и прочитал: «Дорогой учитель! Веские причины побуждают меня просить, чтобы ты посетил Пергам. Мы нуждаемся в твоем совете. Узнаешь мой адрес на Верхнем рынке у Аполлодора. Будь здоров!»

– Очевидно, твоя помощь очень нужна Аристонику, если он просит тебя проделать большой и небезопасный путь. Будь осторожен и скорее возвращайся!

Через несколько дней после отъезда Блоссия привратник доложил, что какой-то незнакомец желает видеть Тиберия.

В атриуме Тиберия ждал человек лет двадцати пяти с загорелым лицом и большими грубыми руками крестьянина, одетый в простую тогу из серой шерсти с широкой войлочной шляпой в руках.

Крестьянин низко поклонился и сказал:

– Приветствую тебя, Тиберий, друг плебеев!

– Кто ты? – спросил Тиберий.

– Я Авл Меммий, сын Квинта Меммия, погибшего под Нуманцией. Отец писал о тебе. Давно мечтаю о встрече с тобой и вот недавно узнал, что ты здесь…

– Как очутился ты в Самнии?

– Купил небольшой участок и поселился здесь с матерью и младшими братьями. Все было бы хорошо, но этой весной пал наш кормилец – бык. Я задолжал Рупилию…

– Рупилию? – удивился Тиберий. – Так ведь его поместье в Этрурии!

– Земли Рупилия – во всех частях Италии! Этот богач требует, чтобы я внес деньги к июльским календам. Если не верну долг, он заберет участок. Зная твою доброту, осмеливаюсь просить у тебя заступничества…

– С удовольствием выполню твою просьбу, Меммий! – ответил Тиберий. – Иди домой и успокой свою мать. Завтра я займусь твоим делом.

Меммий поклонился. При этом шляпа, которую он сжимал в руке, упала. Поднимая ее, он покраснел, как девушка.

«Хороший человек! – думал Тиберий, глядя на удаляющегося крестьянина. – Сколько таких, как он, мыкают горе, словно для них Италия не мать, а мачеха».