Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Пастора проснулась одна в сырой постели, в скрученных простынях, чтобы окликнуть, — Esteban?., и не услышать ничего, кроме собственного дыхания во мраке. Обнаженная, она встала, открыла внутренние ставни, и свет разделил внешние жалюзи. Одеяло и юбка лежали на грязных затертых плитках земляного пола. Она надела сорочку, юбку, туфли, потрясла кувшин, тот оказался пустым, громко попросила воды и, когда ее принесли, плеснула в раковину, умыла лицо, смочила волосы, расчесала свои жесткие пряди гребнем из сумочки. На столе у кровати, надевая блузку, она нашла пустую пачку «Идеала» и еще одну стопесетовую купюру.

Мистер Як поднялся и оделся раньше, чем ему принесли утренний кофе. Он его, собственно, и не ждал, а запер номер, постучал в соседнюю дверь, открыл и нашел комнату пустой, и помешал девушке на пути по стылому переднему коридору с двумя ночными горшками. Она с улыбкой открыла ему входную дверь, — Vaya Usced con Diâs…[322] и он вышел, по лестнице и на улицу, с прической ровно на голове и усами, навостренными от целеустремленности.

Он миновал слепого мальчишку с приколотыми к куртке лотерейными билетами, очередь женщин в черном — перед торговцем углем, детей на руках, закутанных, как эскимосы, мужчин в домашних тапочках, матерчатых туфлях с конопляными подошвами, беретах, шарфах поверх подбородка, плащах прямиком из Гойи поперек лица. Английский на улицах заставал врасплох: прошла та же высокая женщина, показывая на старика в лохмотьях впереди, — Ну-ка, хочу такие же сандалии, видишь? — Это не сандалии, пробубнил муж рядом, — это его ноги.

Мистер Як сделал круг, заглядывая в каждый бар и кафе, от Пуэрта-дель-Соль обратно по Калле-де-Аточа. Темнело, и его выражение нетерпения становилось суровее, когда он входил на площадь Тирсо-де-Молина, выглядывая, выслушивая La Tani, остановился в «Чисперо» ради кофе, пока все еще искал в каждом лице одно-единственное, смотрел на людей вокруг, словно большой город — вечный маскарад, где каждое лицо, как его собственное, скрывало другое, так что в конце концов не конкретное квадратное лицо, узлистое у глаз в слабом удивлении, он выглядывал, а то, как проступит знакомое из этого мира форм и запахов, янтарный цвет коньяка «Дженезис», зелень бутылок, пронзающий взор серебристой рыбки на стойке, запах масла, темные квадраты жареной крови на тарелке, ошметки печени, седло эмоций, зажаренное, нарезанное, поданное с бокалом на высокой ножке, мистер Як ожидал, выглядывал, когда проступит знакомое из этого мира форм и запахов, облаченное против холодной действительности снаружи в податливую броню хмеля. У противоположной стены стоял пожилой человек, попивал кофе под фотографией Аделиты Бельтран, которая позже появится на сцене внутри, чтобы танцевать, стучать каблуками, потрясать юбкой под La Sebasriana, петь La Zarzamora{474}, и мистер Як быстро отвернулся от старика, понимая, что сходство, которое он искал и теперь нашел в том лице, — с ним самим. В чашке кофе вдоль краев плавали желтые пузыри масла, и он выпил его и вышел, прижимая усы двумя кончиками пальцев.

Стефана он наконец нашел не в баре, а нетвердо стоящим перед местом под названием «Ла Флор де ми Вина»[323], где машина только что переехала ему ногу, медленно, настойчиво подталкивая сзади, как неуклюжий ластящийся зверь, оставив его с выражением слабого удивления на лице. Единственная причина, почему появился полицейский, — ему случилось проходить мимо, и горстка ничем не занятых людей подняла гвалт. Все происходило так медленно. Мягко подталкивать мог бы и один из осликов, что стоят привязанные к мусорным телегам на улицах города. Полицейский был очень вежлив, когда на сцену вышел мистер Як, спас своего друга и двинулся с ним в направлении Estacion del Norte, быстро шагая молча после своего первого упрека, — С чего тебе захотелось сказать копу, что ты… как ты ему сказал? Пелагиец?.. он просто спрашивал, какой ты национальности, не можешь сказать swisso[324]? А если он попросит пелагический паспорт? Паспорт при тебе? А если бы я не успел вовремя? День был очень пасмурный, и они шли, не глядя на равномерную и неизменную серость неба. — Сколько ты вообще собираешься это продолжать? пробормотал мистер Як, не ожидая ответа и не получив его. Они уже прошли далеко, когда он заметил, — Это место нам обоим действует на нервы.

Они добрались до Сан-Цвингли без происшествий, почти без слов, и мистер Як очертил их план. — Мы не можем забрать сам ящик, он слишком громоздкий… но если выходить в темноте… Тут он пригляделся к своему спутнику, словно проверяя, сможет ли тот справиться, когда придет время. — Сколько обезьян сейчас сидит у тебя голове? произнес он наконец, пока они поднимались на холм от вокзала.

— У меня? Я не пил весь день.

— А где ты тогда был весь день? Тон мистера Яка был воинственным — возможно, чтобы скрыть удивление от этого ответа. — Я все обыскал, добавил он, бубня под нос, возвращаясь взглядом к камням на дороге. Наверху, в городе, прозвучал церковный колокол, и они оба на миг подняли глаза, а потом тут же опустили, будто от стыда, пока он продолжал бить, и продолжали путь бок о бок по неровному склону, не в ногу, и так близко, что задевали друг друга. — Где ты был весь день? снова спросил мистер Як, когда они стукнулись второй раз.

— Прадо.

— Художественный музей? Мистер Як пожал плечами. — Что ты там делал? Покосился на лицо рядом и сказал, — Похоже, тебе не очень-то понравилось. Тамошнее художество.

— Ну, у них… Эль Греко, начал его спутник, словно на просьбу прокомментировать, и провел рукой по глазам. — У них так много всего в одном зале, чуть ли не одна поверх другой, и это слишком, слишком много пластичности, слишком много движения в одном зале… Он вдруг вскинул глаза на мистера Яка, держа перед собой руку, будто пытаясь что-то очертить. — Ты… ты понимаешь, что я хочу сказать? Художник вроде Эль Греко, кто-то назвал его животным художником, ты понимаешь, что я хочу сказать? И когда вешаешь рядом так много его работ, это… формы душат друг друга, это слишком. Внизу, где у них висят фламандские художники, по-другому, потому что они все отдельные… композиции — от дельные, и… и Босх и Брейгель и Патинир и даже Дюрер, они