Алексей Орлов - Нина Молева

— Однако же хват ты, Гришенька! Ну, и хват!

— О чем ты, Алеша?

— Еще спрашивать изволит! А где-то ты, братец, вечерами пропадаешь? Который уж раз мимо еду, вижу огонь в окошке, зайду, ан ни тебя, ни свету, ровно привиделось. Чудеса, да и только!

— Сам знаешь…

— Знаю, знаю, братец, досиделся ты у косящата окошка, на чужую красу да мужнину жену загляделся. Одного в толк не возьму, как дело-то у вас так ловко сладилось. Как-никак дворец, прислуги да соглядатаев пруд пруди, а тебе все нипочем. Головы своей буйной не жалко, что ли?

— Как сладилось! Ну, сиживал у окошка, винюсь. Да как тут не сидеть, коли по ту сторону улицы не то что дворец, а напрямки покои княгини великой. Меня по первоначалу любопытство простое донимало, даже не приметил, что больно часто подходить ее высочество к окошку-то своему стала. Не то что подойдет, иной раз сама вместо прислуги окошко-то распахнет, да и стоит, вроде прохлады ищет.

— Хороша прохлада! Экипажи гужом несутся. Пылища. А в непогоду так развезет, что утонешь.

— Почем мне знать, какие у них обычаи. А тут вскоре на улице меня женщина остановила. Горничная, мол, я великой княгини Екатерины Алексеевны Катерина Ивановна. Велено, мол, мне вам, господин Орлов, приказать, чтоб у великой княгини были.

— Это как это, когда ко двору ты не представлен?

— А так. Мол, вон за уголком дверка малая. Она в таком-то часу ввечеру открыта будет. За дверью лесенка. Только в темноте не споткнитеся и шуму не наделайте. Ждать вас там буду, на второй этаж в апартаменты и провожу.

— Ты гляди, и лесенка, и дверка открытая!

— Да ты что, братец, забыл, как о лесенке той толковали, на ней граф Кирила Разумовский едва шею не свернул — ступенька обломилася.

— Верно, верно! Еще офицеры наши шутили, будто идтить надобно по стенке — у перил заскрипеть может. И ты, Гриша, так с первого раза и решился? Нам ничего не сказал.

— Отговаривать бы стали, особливо братец Иван Григорьевич, и на пороге. Теперь выкладывай, шельмец, все свои дела. Сам их наворотишь, расхлебывать же меня заставишь, как в хозяйстве нашем.

— Прости, Бога ради, папинька-сударушка, бес попутал, любопытство одолело. Где уж тут сдержаться было!

— О свиданиях твоих амурных знать ничего не желаю. Вот только как ты им теперь конец положишь? А коли великому князю на глаза, не приведи, не дай Господи, попадешься. Чай, на женину половину в каждую минуту заглянуть может.

— То-то и оно, что дорогу туда он давно забыл. Для утех у него Лизавета Романовна. Он и скрываться с ней перестал. Куда ни идет, все с собой ведет, да по правую руку за столом сажает. На великую княгиню взгляда не кинет, будто нет ее вовсе. Вот оттуда моя погибель и грозится.

— Погибель?

— Какая погибель, Гриша?

— Да понесла великая княгиня. От меня понесла. А тут за мужнину спину не спрячешься. Самой за себя отвечать придется. А мне-то что делать?

— Понесла? О, Господи!

— Она-то сама что говорит?

— Ну, Катерине Алексеевне храбрости не занимать. Устроится, говорит, Гриша, дай срок, все устроится. Лишь бы мне, пока рожать буду, великого князя из дворца убрать.

— Да как же его уберешь?

— Одна надежда — пожары. Больно он охотник большой на них ездить да командовать.

— Так ведь как угадать, чтоб в те поры как раз пожар случился.

— Катерина Алексеевна смеется: надо, так и случится.

— Ишь, отчаянная. Такой бы мужиком родиться, на престоле править.

— Она и бабой с чем хошь справится.