Мальчики для девочек, девочки для мальчиков - Уильям Сароян

– Хватит читать, – сказала женщина. – Выключай свет и давай поболтаем.

– Сейчас, дай только вот это закончу…

– Что, всю книгу?

– Да тут всего пара страниц осталась.

– Про что там у тебя?

– Про то, как Достоевский однажды встретился с Тургеневым.

– Фи! Кому это может быть интересно?

– Двадцать лет назад я это читал уже. Достоевский разобиделся на Тургенева за то, что тот ненавидит Россию и любит Германию. Хочу поточнее выяснить, как это было.

– Ну, читай тогда вслух, что ли.

– «Гончаров, – начал читать мужчина, – все мне говорил о Тургеневе, так что я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, решился наконец ему сделать визит. Я пошел утром в двенадцать часов и застал его за завтраком. Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с пятьдесят седьмого года, с Wiesbaden’a, должен ему пятьдесят долларов (и не отдал до сих пор!). Не люблю тоже его аристократически-фарисейское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет Вам свою щеку. Генеральство ужасное; а главное, его книга „Дым“ меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: „Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве“. Он объявил мне, что это его основное убеждение о России. Нашел его страшно раздраженным неудачею „Дыма“».

Быстро пробежав глазами по странице, мужчина почти всю ее пропустил, поскольку она была по боль шей части про нигилистов, атеистов и религию.

– «Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему, для удобства, выписать из Парижа телескоп. – Для чего? – спросил он. – Отсюда далеко, – отвечал я. – Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рассердился. Видя его так раздраженным, я действительно с чрезвычайно удавшеюся наивностию сказал ему: „А ведь я не ожидал, что все эти критики на Вас и неуспех «Дыма» до такой степени раздражат Вас; ей-Богу, не стоит того, плюньте на все“. – „Да я вовсе не раздражен, что Вы!“ – и покраснел. Я перебил разговор; заговорили о домашних и личных делах, я взял шапку и как-то, сов сем без намерения, к слову, высказал, что накопилось в три месяца в душе от немцев…»

Видишь, как бывает, – сказал мужчина женщине. – Достоевский сбежал из России из-за долгов и в надежде поправить здоровье. Но начал играть и проигрывать, и чем больше проигрывал, тем больше ненавидел немцев. При этом он не замечает, что, если бы выиграл – особенно если бы выиграл столько, сколько нужно (то есть чтобы можно было расплатиться с долгами и вернуться в Россию), – он, может, и не так бы уже ненавидел немцев, глядишь, они бы ему даже и очень понравились. Но это его бодрит – просто вот ненавидеть их, да и все тут.

«„Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!“ Он побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: „Говоря так, Вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского и горжусь этим!“ Я ответил: „Хоть я читал «Дым» и говорил с Вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что Вы это скажете, а потому извините, что я Вас оскорбил“. Затем мы распрощались весьма вежливо, и я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда. На другой день Тургенев, ровно в десять часов утра, заехал ко мне и оставил хозяевам для передачи мне свою визитную карточку. Но так как я сам сказал ему накануне, что я раньше двенадцати часов принять не могу и что спим мы до одиннадцати, то приезд его в десять часов утра я принял за ясный намек, что он не хочет встречаться со мной и сделал мне визит в десять часов именно для того, чтобы я это понял. Во все семь недель я встретился с ним один только раз в вокзале. Мы поглядели друг на друга, но ни он, ни я не захотели друг другу поклониться.