Дураки и дороги - Крокрыс У

И даже чей-то спор на повышенных тонах за соседним столиком о слишком холодной зиме в этом году, как бы чего не вышло, не отвлекал его от благодушных мыслей. Допив весь чай и доев все булочки, Павел встал и предложил Алексею, наконец, вернуться в госпиталь. Тот поспешил окликнуть служителя, оставил двугривенник, и они, значительно согревшиеся, направились в госпиталь, до которого теперь было рукой подать.

В палате Алексей уже со спокойной душой повесил пальто на спинку стула, сам сел на этот же стул и стал смотреть, как располагается Павел. Тот повесил шинель на крючок, разулся и поспешил залезть с ногами под одеяло, а то в этом госпитале порядком поддувало из всех щелей, даром что из камня, а не из бруса сложен.

Алексей смотрел на книгу на тумбочке, вздыхал и решался на сложный для себя разговор. Найдя в себе силы, он начал:

— Павел, могу я попросить тебя больше не поощрять Елизавету Михайловну и не брать у нее таких книг?

— Почему?

— Она юная незамужняя девушка. Могут пойти слухи. Да и ей не следует такое читать, — Алексей старался скрыть неловкость, которую ощущал при этом разговоре, но в голосе всё равно слышалось. — Если хочешь что-то почитать в таком роде, лучше попроси меня.

Павел хмыкнул. А что? Это было конструктивным предложением.

— Я видел, ты сегодня принёс что-то почитать.

Алексей только вздохнул.

— Да.

— И что ты принёс? Кроме статьи.

В Алексее умерла маленькая надежда, что вопрос был всё-таки про статью.

— Про Жози и Анри. Вторую часть.

— О. Про винтовку я, пожалуй, на ночь почитаю.

— Почитать?

— Да.

Кровать под Павлом заскрипела, когда он стал устраиваться поудобнее, чтобы с комфортом слушать перевод Алексея. Предвкушение было приятным, быть может, в этом была доля злорадства.

Алексей взял в руки книжку и со скрипом разогнул её.

— Тебе настолько она нравится?

— Мне нравится, что она ещё не читана мной. И тобой, очевидно, тоже.

Несколько отстранёно Алексей подумал, что ещё парочка таких чтений, и он определённо лишится чувства стыда. Набрал полную грудь воздуха и начал:

— «Что вы здесь делаете, дамочка? — хриплый шёпот раздался под нежным ушком, что формой напоминало хрупкую раковину моллюска, а цветом сладостный цветок майской розы.

Жози вздрогнула в испуге и хотела было закричать, но крепкая рука зажала ей рот.

Девушка была одета в чёрную таинственную полумаску, что однако не скрывала ни алого бантика губ, ни прелестной линии щёк и лишь сильнее оттеняла медовые глаза, что драгоценными камнями сияли в оправе шелковистых ресниц. Тонкий стан опоясывал алый кушак, из-под которого торчал охотничий кинжал, а изящные ноги скрадывали пышные шаровары. Отважная леди храбро проникла в разбойничий лагерь, но попытка не удалась. И теперь их главарь стоял, плотно прижав её к стволу дуба своим мощным телом».

Что могло понадобиться леди в лагере разбойников, Алексей не имел представления. В его мире леди мирно сидели дома и занимались спокойными делами, но Жози явно не имела с его миром ничего общего.

Павлу тоже было очень интересно, что Жози там надо было, и прерывать его он не собирался.

— «Как же я должна тебе ответить, мужлан?! — подумала Белокурая Жози. Но тут разбойник отстранился, и она ахнула. Известный на всю округу Поль Хладнокровный был невысок, но ладно сложен и отчаянно красив. Тёмные глаза сверкали умом и страстью».

Алексей порадовался, что пока всё идёт хорошо, хотя понимание происходящего у него отсутствовало напрочь.

— «Дамочка, ваш план был раскрыт, а ваш глупый Анри сейчас схвачен нами и сидит в плену. Так что попрошу без лишних слов проследовать за мной.

Мир поплыл перед Жози. Первая встреча взглядов, первое соприкосновение рук, первая прогулка, первое объятие, первый поцелуй в губы, первый поцелуй не в губы, вся жизнь прошла мимо. Ах, мой милый-милый Анри, — думала она, когда они вошли в дом, что служил прибежищем этим оторванным от светской жизни людям».

— Ставлю на тройничок.

Алексей подавился последними словами и посмотрел на невозмутимого Павла, надеясь, что ослышался. Ответом ему был взгляд в упор.

— Что? — ну точно ослышался.

— Тройничок. У них будет. С Полем.

Желание кинуть книгу в Павла Алексеем было подавлено с трудом. Он начал мысленно уговаривать себя, что сможет вынести это испытание. В конце концов, книжка не такая и толстая.

— «Несильное подталкивание в благородную спину, и Жози увидела своего милого Анри. Но, боже мой, он связан и крепко привязан к стулу. Его лицо с благородными чертами бледно, а волосы, обычно уложенные в мужественную причёску, растрёпаны. (Алексей ощутил слабое беспокойство за Анри, но не особо сильное). Поль Хладнокровный запер дверь и повернулся к пленникам.

— Значит так, дамочка. Сейчас вы мне всё расскажите, и я отпущу вашего дружка — его глаза хищно сверкнули. Вдруг его взгляд опустился ниже — в вырез корсажа, что скрывал манящие упругости».

Последнее предложение Алексей перечитал дважды — один раз про себя, опасаясь, что не так понял.

— «А вы довольно милы, дамочка, — протянул Поль.

Белокурая Жози подошла к связанному Анри и упала в обморок к нему на его крепкие колени, не раз служившие ей опорой.

— Да как вы смеете такое говорить! — вскрикнула она. Боже, какое оскорбление.

И тут вмешался её защитник, ее благородный рыцарь Анри:

— Только такой мужлан как вы, видя столь прекрасную леди, способен думать о каком-то банальном сборе сведений».

— Да, не о сведениях надо тут думать…

Алексей кинул на него непонимающий взгляд. Он радовался, что пока всё шло прилично, хотя он совсем потерял нить повествования и был близок к тому, чтобы засомневаться в своём французском.

— Дальше? Дальше что?

Что ж, выбора ему Павел не оставлял, и Алексей вернулся к книге.

— «Глаза Поля быстро темнели, казалось, сама благородная ярость рвётся из глубины его сердца, но он только тихо молвил своим рокочущим голосом:

— Действительно, как я мог упустить твою красоту, душка.

Он подхватил Белокурую Жози руками, мускулы которых извивались подобно змеям, и посадил её ровнее на Анри.

— Крошка, простишь ли ты меня? — и грубыми, но нежными губами он припал к её, словно сковывая друг друга железными цепями.

— Боже мой, — подумала Жози, — боже мой. В такой глуши и такая душа!

Всем пылким сердцем отдаваясь влекущей страсти, она упала