Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Да, помнишь, Цицерон, в Paradoxa?.. и он не признает никаких заслуг Праксителя, кроме как удаления лишнего мрамора, пока не дойдет до истинной формы, которая и так была там все время. Она была там все время, а Пракситель только убрал лишний мрамор, и вот здесь… вот это… та, которую я недавно отреставрировал, Вальдес Леаль…

— Хахауууу!..

— Ты…

— Кто?

— Он? Он там уже давно, сказал Стивен спокойно, так же спокойно, как когда к нему ворвались впервые. — А ты не знал, что он там? спросил Стивен, с той же простотой, которую выказал, когда его раскрыли за работой. — Ты же его знаешь, да?

— Да, он… он здесь уборщик, выдавил Лади, уставившись на привратника, заполнившего проем, тот как будто даже не представлял, что его присутствие вызвало что-нибудь сверх обыкновенного внимания, и не выказывал желания сдвинуться. Он стоял там на добрую голову выше фигуры в ирландском твиде, так же массивно и неподвижно, как стены, из уважения к прерванной им беседе.

— Casa con dos puertas, mala es guarder[369], a? Стивен обратился к старику легко и приветливо. Привратник ответил так же фамильярно и пожал тяжелыми плечами. Он опустил голову, и его морщины начала ломать улыбка, оттесняя шрамы болезни, пока они чуть не пропали в коже. Но на этом улыбка остановилась: морщины сдержали ее, и вновь показались шрамы.

— Он как вес старики, кого я знал, тихо сказал Стивен, когда панель под его локтем медленно легла изображением на стол.

Лади таращился на квадрат серого неба в стене наверху, пока они говорили по-испански, и вжимал ладони в стену, словно собирался выпрыгнуть через окно, хотя голоса их были тихими и непринужденными, и Стивен пожал плечами и почти улыбнулся — от этого потрясения Лади опустился целиком ступнями на пол, медленно, но глядя на фигуру у стола с таким изумлением, будто та вышла из камня. И все-таки улыбка Стивена остановилась там же, где вторая, не сдерживаясь глубокими морщинами и шрамами, но остановилась.

Говорил старик, и Стивен, глядя на него так, будто слушал, сказал тихим голосом, — Он иногда приходит посмотреть, как я работаю… и издал пронзительный сдавленный звук на грани смеха, взяв с захламленного стола последний кусок хлеба. — Говорит, я как Сехисмундо в камере. Ты же читал да?

— Нет, беспомощно ответил Лади, глядя в пространство между ногой и дверным косяком, словно попробует там проскочить.

— Не читал о Сехисмундо в камере? «Vive Dios, que pudo ser!..»{499} падая с балкона в море, хотя тут есть небольшая загвоздка, ведь у Польши нет морских портов. Vive Dios, que pudo ser! Не читал La Vida es Sueno? Bot…

Лади увидел, что ему сунули кусок хлеба. Он взял его и встал, зажав краюшку в руке. Он слышал, как рядом жует старик. Две фигуры словно теснили его к стене.

— Он penitente[370], сказал Стивен, вплотную к Лади, — когда вышел из тюрьмы. Хотя представь!., для него она все еще ребенок, и прекрасна в воске, тогда как его собственное лицо древнее и разрушенное, как руины здесь повсюду, прошлое, оставшееся там, где происходило. Здесь есть перманентность катастрофы, оставшейся, где мы можем на нее указать, башни мавров лежат, где рухнули, и сейчас в них находишь людей, целые города, ревнующие к прошлому, влюбленные пародии, придавленные руинами-свидетелями, и они не мчатся похоронить старика, а отдают ему ключи от церкви, и он звонит в колокола. Говорит, она приходит к нему с лилиями, которые становятся пламенем, когда он их берет. Ты видишь, как я ему доверяю.

Лади опустил глаза на хлеб, крошившийся в руке. — Я… мне надо… идти…

— Мне приходится ему доверять. Что дошло до этого, зависть к старику. Да уж, две тысячи лет назад тридцать три было старостью, временем умирать. «Проклята юность, которую должен превозмочь возраст; проклято здоровье, которое разрушается болезнью; проклята жизнь, которую прерывает смерть!»{500} Ты знаешь о непорочном зачатии Будды, и о смерти из-за расстройства желудка от свинины? «Возраст, болезнь, смерть, неужели они вечно скованы воедино!» Мне приходится ему доверять, потому что теперь мы здесь вместе и раскаиваемся за изнасилование и убийство.

— Вы… кого-то убили? сказал Лади, подняв наконец глаза от крошившегося в руке хлеба, чтобы увидеть, как морщины вокруг тусклых глаз Стивена стягиваются в зачатки гримасы, так близко, что он заметил сгустившиеся бутоны вен под кожей век, когда губы пытались выдавить гримасу в улыбку, но только натягивались все сильнее и сильнее, пока Стивен говорил, взахлеб, но не возбужденно, чисто физическая приостановка голоса, словно ему не хватало дыхания, чтобы за раз договорить то, что он хотел сказать.

— В Африке, Алжире, пуля прошла навылет и сломала ему шею, в Сиди-Бель-Аббесе, говорю тебе. J’ai le Cafard[371] вытатуировал он себе на лбу, ломаными буквами детского почерка… Он помолчал, тревожно вглядываясь в лицо Лади, привлекая внимание, пока не впился в остатки хлеба свирепо, согнувшись, чтобы поймать крошки пустой ладонью.

— «Mon Légionnaire!»[372] Гум{501}, жеманничающий к столу, где сидели мы, я и бедный полицейский спорили, черно ли среди бела дня на луне. «Et toi, divine Mort, où tout rentre et s’efface, accueille tes enfants dans ton sein étoilé…»{502} Тот бедный полицейский читал Леконта де Лиля. А еще зовет романтиком меня! из-за моего плана побега в пустыню. «Побрейся и помойся», говорит он, «не то я тебя арестую». Ни денег, ни документов, позорнее, чем голым на улицах среди бела дня. Но по ночам мы говорили, девушка, израненная татуировками в Джельфе, или она же в Бискре с луидором у горла и с английской булавкой в ухе. «Пустыню тщательно патрулируют, и через четыре часа ты умрешь без воды. Это романтика! Я этого не допущу. У меня есть долг. Говори о реальности. Нет, знаю я все эти трюки», продолжает он, мы были друзьями, понимаешь, «нанять верблюда и отправиться втайне, идти ночь и день и отпустить скакуна в пустыне, и лечь, и ждать рассвета. “Affranchis-nous du temps, du nombre et de l’espace, et rends-nous le repos que la vie a troublé”»{503}. Потом он смотрит на свои часы. Какое-то время мы там были друзьями. Голубая рана поперек лба, и по подбородку и пяткам, триста франков в Сфаксе в субботнюю ночь, золотой луидор и перья, и