Распознавания - Уильям Томас Гэддис

открывается и закрывается люк корабля. Это было странно, странное ощущение, я так и чувствовал в комнате качку. Потом потянулся правой рукой, чтобы поправить абажур на напольной лампе, он скособочился, но я отлежал полруки. Прямо до середины, и из-за покалывания я ее уронил, но снова поднял и поправил абажур. Но тот все дрожал. Когда я его отпустил, он все дрожал, и я занервничал, так что снова потянулся его остановить. Но он все дрожал. Я смотрел и тут начал понимать, что у дрожи есть размеренный ритм, размеренные удары, и удары, и снова через него проходили удары, и я почувствовал, как с теми же ударами колотится сердце у меня в затылке. И потом задрожал весь стол. Когда я на него посмотрел, он прекратил, а когда отвернулся, начал снова. Я закрыл глаза. Единственное, что я знал, — мое сердце билось так, будто вырвется через ключицы. А потом я вышел. Я вышел, и небо не темнело, оно светлело. Я проспал всю ночь.

— Да, вы… выглядите отдохнувшим. Это Лади сказал, посмотрев на него, намереваясь, благодаря виду Стивена, подтверждающего это слово, сбежать и от того, и от другого; но слово — Отдохнувшим! повторилось, навалилось вплотную, и он потерянно уставился, мечась взглядом среди ухищрений лица перед собой, пока оно не отвернулось и не отпустило его с хриплым шепотом, — Отдохнувшим?

— Да, этим утром вы шли в церковь? а потом, старик…

— Он меня не пускал.

— Да но. Не думаю, что он мог бы сказать вам…

— Стоял там перед дверями с ключами, сам смотрел на рассвет, и не пускал меня. Отдохнувшим? когда я думал, что нашел место, чтобы остановиться. Но он меня не пускал. Что мы, по-твоему, делали, из-за чего спорили, когда он меня не пускал.

— Ну правду сказать…

— Ладно, можно выразиться и так. «Правду сказать». Ладно но, наконец, что если реальное для других — не было реально для меня? и если., неважно. Но почти так все и кончилось. Если бы он меня впустил, так бы… все и закончилось.

— Почему он вас не впускал?

— Нет, ты не понимаешь? быть реальным? Все было не так просто. — Правду сказать», вот это мне понравилось. Правду сказать…» Слушайте, вот ее часть: Он отправил меня. Иди, где тебя разыскивают.

— Да, если вы… убили человека… Пади чуть отстранился, — сдаться…

— Убил человека! это? Это, это, от этого нет плодов. Убить человека, нет, это тут не при чем, это кончается сразу же. Стивен смотрел на свои ладони, дрожащие перед ним открытыми, с подвернутыми большими пальцами и кожей туго натянутой, краска приливала к линиям: он смотрел, словно искал признаки помилования в руках, у которых, как и у сердца, был свой рассудок{514}.

— Я не хотел сказать…

— Что?

— Но я хотел спросить кое-что другое, я…

— Для такого убийства не получаешь разрешения, не соблазняешь, не договариваешься. Даже не прикасаешься. Так что в этом нет предательства веры. В таком убийстве они не дают согласия, закончил он резким решительным шепотом, медленно роняя руки и потом поднимая опять, когда речь становилась яснее, слова быстрее вырабатывали свою логику. — Иди, где согрешил, и сдайся, ты думаешь я про полицию? Почему, по-твоему, он меня тогда отправил, прямо как меня отправил старик. Думаешь, все было так просто? Я ушел. И не было. Мне не дали, они не были… детьми. А теперь — начинать заново. Я был странствием, скажу я тебе… «Правду говоря?..» да, но не сейчас. Я был странствием со дна морского. Я добровольно привязал хвост к спине, «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю, — вкось все и вкривь будешь видеть, но уж зато все красивым найдешь…» Боже правый, какой он был роскошью! Такое путешествие, как он, вечно от Мыса, хотя немцы и это приукрасили, женщиной, но не все так просто. Зайди в Толедо ночью, он чудовищен, когда только звезды, груды ветшающих зданий, сплошь вес и тень, и ты больше никогда не увидишь город прежним, проснувшись на следующее утро и пройдясь по городу, расстеленному у ног среди бела дня, а где же тогда ты блуждал прошлой ночью? В свете дня все иначе. Найди Валенсию, когда небо одето огнем, в разгар лета, там телефонный разговор Sangre[379], мне это понравилось. Женщины обмахивались на поездах, обмахивали свои теснящиеся груди, и лицо той старухи, как Ла-Манча после июльского урожая. Всюду разбросаны части. «Сувенир из Нью-Йорка», просил у меня он, или «Дайте денег на лекарства», всегда лекарства, и показывал мне распухшую ногу перед тем, как сыграть на гитаре, и говорил, что у него больное сердце, этот старый цыган, глядя на мой обтерханный рукав, и говорил, что может его починить, у него есть друг-портной. И это ему шло. Спрятать деньги в другой карман в последнюю сознательную минуту, а потом на следующее утро искать их везде, какой стыд!., и потом найти, так бережно спрятанные, и отправиться праздновать ночную рачительность. Транспортироваться между бедствиями, и всегда — земля и небо, а теперь — начинать заново? Я тебе скажу, как холодно в пустыне ночью, а еще думают, будто Африка — это сплошной солнцепек! Я был там только потому, что не был где-нибудь еще. Встречаешь город с двумя стенами внахлест, и человек исчезает в стене, все выверено, до ритма поступи верблюда, осла, стреноженного на буром скалистом склоне, и пальм у подножия. Тебе интересно, почему я все это рассказываю? Ты мне веришь? Вот…

Он встал и порылся в одежде, и на свет показался глиняный осколок; просыпалось что-то еще, но Стивен даже не взглянул. — Это из Лептис-Магны, некрасиво, да, все еще можно различить отпечатки пальцев, от лепки края здесь. Зачем держать такую вещицу, из Лептиса, и арабы на корточках заваривают чай над кострами из овечьего помета на мраморном полу, храм Геры, и из ее молока выросли лилии, и римские руины сбегают прямо в море.

Лади наклонился поднять оброненное, мятые однопесетовые купюры — и грубо вырезанный холст с картиной, жесткий от растрескавшейся краски, подробно и резко прорисованная фигура старика, вытянутого, свежеванного руками, хозяина которых видно не было. — Это, сказал он, поднимая изображение, — этот старик, это местный привратник, да? Лицо…

— Ветхие старики, он как все… старики, сказал Стивен, потянулся было за обрывком, а потом отмахнулся. — Он рассказал мне… взгляни на их разницу в возрасте, ему шестьдесят и больше, а она — еще ребенок, и они любят друг друга. Это… вот,