Персей - Андрей Германович Волос

Слышал стороной, что и мессир Сфорца, наперсник и правая рука ее светлости, как-то жаловался Козимо – дескать, ваша светлость, вы бы с ним что-нибудь сделали!.. как-нибудь ему приказали, что ли!.. с этим Бенвенуто невозможно дело иметь, ничего ему не скажи, просто бешеный!..

Но Козимо все-таки хорошо к нему относится. Мессир Сфорца может наушничать сколько влезет, герцогу нужен Персей, а не ябеды мессира Сфорца.

Хотя, конечно, когда такие доброхоты начинают лить яд в уши владык – это дело опасное… очень опасное. Уж ему ли не знать последствий.

Взять хотя бы тот давний случай… Император возвращался с победой из тунисского похода, папа Павел обсуждал с Бенвенуто, какой подарок поднести императору по столь торжественному случаю. Бенвенуто предложил золотой крест с Христом. Задел у него был, он показал, что уже было сделано, папа восхитился, они даже исчислили стоимость остаточной работы. Все отлично слаживалось, дело за усердием, начать и кончить, как говорится.

И тут влезает мессир Ювинале!

Ваше святейшество, случай из ряда вон выходящий, надо вам поразмыслить, мы с вами не можем идти на поводу у мастеровых…

Вот болван-то был этот чертов Ювинале, Господи, прости мою душу грешную!..

И что? И все расстроил. Папа склонил ухо к новому замыслу, вызвал Бенвенуто: так и так, дорогой Бенвенуто, мы тут маленько перерешали, принимайся за другое.

Что тут скажешь? С папой не спорят, слушаюсь, ваше святейшество, вот и все разговоры.

Но тут же он, раздраженный до невозможности, явился к виновнику своего несчастья, чтобы с оскорбительным смехом пролаять: зря вы, мессир Ювинале, так приревновали, совершенно это пустое дело! Новая идея и впрямь теперь исходит только от вас, а потому, вероятно, чрезвычайно тешит ваше нелепое самолюбие! Но все равно она, эта ваша идея, с моей и рядом не лежала, ибо ни мессиру Ювинале, ни самому папе никогда не придумать ничего лучше того, в чем задействован Христос!.. А теперь, мессир Ювинале, если желаете, говорите в ответ всю ту придворную чепуху, к какой привыкли и какую для этого случая вспомните!

Он был уверен, что высказал это мирно и рассудительно, голубица голубицей, не предполагая ни ссоры, ни даже порчи отношений; ну что такого, в конце концов, просто рабочий момент, нужно же решить, какой именно подарок готовить, вот и все.

Но эта скотина мессир Латино Ювинале, вместо того чтобы смолчать – ведь прав был Бенвенуто, еще как прав! – ни с того ни с сего лезет на рожон и отвечает с самой скотской заносчивостью:

– Наше дело быть изобретателями, а ваше – исполнителями! Идите, Бенвенуто, и работайте!..

Убить подонка на месте никак было нельзя, ну просто никак!.. А потому Бенвенуто удалился в гневе и ярости.

Он хотел свалить с себя эту нелепую обузу, пытался пристроить к делу другого мастера, но папа воспротивился: нет уж, не отлынивай, Бенвенуто, идея мессира Ювинале на самом деле лучше твоей, смири гордыню и не кипятись по пустякам; мессир Ювинале верно предложил воспользоваться тем расписанным молитвенником, так что уж ты пойди мне навстречу, кроме тебя, с этим никто не справится, а когда сделаешь – вот уж чудесный будет императору подарок! Роспись обошлась в две с половиной тысячи скудо, тебе остается лишь добавить оклад массивного золота, ты меня понимаешь?..

Как обычно, папа явственно видел задуманное в воображении и сгорал от нетерпения, когда сможет увидеть воочию: роскошный, богато отделанный, украшенный множеством драгоценных камней – и чтоб в сумме не меньше шести тысяч, Бенвенуто, никак не меньше, нам для его величества ничего не жалко, его величество – опора наша и стена! Иди работай, Бенвенуто!..

Уговорившись с папой, что эта скотина Ювинале не будет, по крайней мере, приближаться к нему и на пушечный выстрел, Бенвенуто принялся за дело. Несколько дней не смыкал глаз – и развел такую красоту, что, когда принес показать, папа оказался в изумлении.

– Я ведь уже видел это чудо, Бенвенуто! – рассматривая молитвенник, говорил он почти теми же словами, что когда-то покойный Климент. – Говорю же тебе, оно как живое стояло пред моим мысленным взором! Я смотрел то, что жило в моем воображении, и с горечью думал: оно слишком прекрасно, чтобы человеческие руки смогли сей образ воплотить!.. Но ты – ты сделал лучше, Бенвенуто!

А когда в тот же день к вечеру папа принялся хвастать готовым молитвенником и хвалить работу Бенвенуто в присутствии приближенных, Латино Ювинале, для виду тоже поохав да поахав, выражая приятное папе восхищение, сказал:

– Ваше святейшество, нет никакого сомнения, что Бенвенуто – человек изумительных дарований. Но все же, увы, в некоторых вещах он не отдает себе отчета…

– Это в каких же, например?

– Ему следовало бы лучше понимать, как можно говорить о папе, а как нельзя.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился папа, машинально относя на сторону руку с расхваливаемым молитвенником.

– Ваше святейшество, – согнулся мессир Ювинале. – Скорее всего, это свидетельство его недомыслия, а не злонамеренности, но недавно он вот что мне сказал: покойный папа Климент был самый прекрасный государь из тех, что когда-либо сидели на троне. Он владел всеми дарованиями – вот только удача ему не сопутствовала!

– Так и сказал?

– Дословно, ваше святейшество!

– А я? – хмуро спроси Павел. – Про меня говорил?

– Говорил, но я не осмеливаюсь…

– Ну!

– Что касается вашего святейшества, – скорбно вздохнул мессир Ювинале, – то здесь, сказал мне Бенвенуто, все наоборот. Дескать, дарований у вас никаких, если не считать неслыханной удачи. И потому ваша тиара обливается горькими слезами, что попала не на ту макушку!..

А ведь слова имеют силу, и эти были сказаны тем, кто отлично сумел их сказать. Папа им безоговорочно поверил… А потом вся эта чехарда, и… да.

Но как же начать разговор?

– Так вот, – сказал Бенвенуто.

– Я слушаю, хозяин, – смиренно повторил Микеле.

Слушает он!.. Вообще-то, не нужно было ни колебаний, ни лишних раздумий. О чем думать, если все ясно как божий день. Просто высказать то, что ему, зрелому мужчине, кажется совершенно очевидным. Лишь у такого юнца, как Микеле, могут быть какие-то сомнения… да и те объясняются вовсе не способностью смотреть на вещи иначе, а всего лишь извинительным в его возрасте недомыслием.

Но Бенвенуто медлил, потому что боялся что-нибудь ляпнуть… ляпнуть что-нибудь такое, после чего… гм.

Это старость, с грустью подумал он. Ему не хотелось бы числить