Русское - Эдвард Резерфорд

И вот он здесь, и за ним заедет Романов.

Они договорились встретиться перед отелем в шесть пятнадцать. Слишком рано, чтобы завтракать в похожем на пещеру ресторане, но накануне вечером Павел заметил, что на пятом этаже есть бар, который открывается в шесть, и теперь он туда и направился.

Это было маленькое помещение, типичное для таких баров. Под стеклянным прилавком – тарелки с ломтиками сыра, нарезанной колбасой, пирожки, сваренные вкрутую яйца и, конечно же, белый и черный хлеб. В больших кувшинах – яблочный и виноградный сок, есть также кофемашина и самовар.

Поесть можно было за стойкой у окна. Вдоль одной из стен стояли четыре маленьких столика. Большие стеклянные двери позволяли видеть людей внутри, а время открытия было обозначено на стекле.

Было пять минут седьмого, когда он поднялся туда. Внутри симпатичная, со скучающим взглядом блондинка лет двадцати выкладывала тарелки с едой. За ее спиной крупная сварливая женщина лет пятидесяти мрачно разглядывала хлеб. Павел попытался открыть стеклянную дверь. Она была заперта.

Девушка взглянула на него и что-то сказала пожилой женщине, но та даже не удостоила его взглядом. Павел посмотрел на часы и постучал по стеклу, показав на время. Девушка молча смотрела на него, а крупная женщина обернулась и крикнула: «Закрыто!» Самое знакомое слово любому туристу в России.

И тут девушка улыбнулась.

– Мне скучно. Мне скучно, скучно, скучно.

Она часами бормотала это слово себе под нос, почти как монахи – молитву Господню.

– Мне скучно… – Это была ее литания.

Людмила Суворина была девушкой с интеллектом; ее отец Петр тоже был человеком интеллектуальным, пока не начал пить, а отцом Петра был Дмитрий Суворин – композитор. Еще несколько лет назад его вообще не упоминали, поскольку он попал в ГУЛАГ. И хотя в последнее время его музыкальное наследие, включая вышеупоминавшуюся сюиту, снова стало востребованным, сей факт не принес Людмиле никакой выгоды. Петр умер, когда ей было пять лет; ее мать вышла замуж за железнодорожника, и они жили в большом обшарпанном панельном доме на окраине города, в унылой четырехкомнатной квартире, которую делили с другой семьей. На этой улице был квартал из четырех таких домов, стоявших отдельно друг от друга, и сверху на них были водружены большие металлические буквы, выкрашенные красной краской. Надпись гласила: КОММУНИЗМ СТРОИТ НОВЫЙ МИР. На ее доме красовалось слово МИР.

Людмила была ленива. Ей следовало бы заняться чем-нибудь посерьезней, но она предпочитала не напрягаться. Она любила танцевать. У нее была хорошая фигура, стройное и сильное тело. Иногда она подумывала о том, чтобы поторговать собой, как те длинноногие девушки в вестибюле. Некоторые из них были студентками. Одна из них была замужем и копила деньги на домик в деревне. Много лет назад такие девушки мечтали подцепить иностранца, который бы влюбился, женился и увез их из России. Но теперь они стали мудрее, поскольку подобное никогда не случалось. Они брали деньги – твердую валюту – и тем довольствовались.

Но это было не по ней. И вот она здесь, с этой Варей.

И теперь с легкой усмешкой на недовольном лице Людмила наблюдала за американцем. Американец, нетерпеливо жестикулируя, не понимал, с чем ему приходится иметь дело. Но как ему это понять?

Ведь у Вари было свое очень четкое представление о том, как работает бар. В частности, она была непреклонна в двух вещах, первая из которых касалась часов работы.

Если бар должен был открыться в шесть, рассуждала она, то именно в это время она и являлась. «Тебе ведь не платят за то, что приходишь раньше? – говорила она. – А открывшись в шесть, – объясняла она, – нужно все подготовить». И пока она ставила еду на подносы и варила кофе, то, естественно, не впускала посетителей, поскольку они только мешали. Поэтому каждое утро в течение примерно пятнадцати – двадцати минут она объясняла, не находя противоречия в своих словах: «Бар открыт, но он закрыт».

И разумеется, точно таким же образом по вечерам посетителей переставали обслуживать минут за двадцать до закрытия бара. «Иначе, – с суровыми нотками в голосе объясняла она Людмиле, – мы поздно закроемся».

Поэтому она и крикнула: «Закрыто!» – раздраженно ожидающему снаружи Павлу.

И только в тринадцать минут седьмого Варя смягчилась и велела Людмиле открыть дверь.

Американец говорил на необыкновенном русском языке. Такой и послушать было приятно. Даже Варе стало неловко, что продержала посетителя за дверью, и она теперь старалась загладить свою вину. Ему дали чашку кофе, колбасу, яйцо. И хлеб, конечно.

– Вы русский?

– Да, – улыбнулся он. – Русский американец.

– Так вы вернулись посмотреть?

Она уже общалась в отеле с двумя-тремя такими же вот эмигрантами. Все они прекрасно говорили по-русски: даже просто слушая их, можно было чуть ли не расплакаться от умиления.

– Говорят, от вашей России мало что осталось, – добавила она. Больше не было смысла держать его снаружи. Он подошел к столу и сел. Выпил немного кофе, потом съел кусочек хлеба и нахмурился.

– Что-то не так? – улыбнулась ему Людмила.

– Ничего особенного, – чуть покривил он рот. – Просто хлеб немного черствый. Разве у вас нет посвежее?

И Людмила посмотрела на Варю. Ибо это была вторая странная Варина вещь.

Когда же это началось? Людмила работала тут всего полгода, поэтому ответа не знала. Но как-то так получилось, что однажды в баре оказалось слишком много хлеба. Любой другой взял бы себе лишний хлеб или выбросил бы его на следующий день. Но по какой-то причине, известной только ей одной, Варя настояла на том, чтобы на следующий день скормить посетителям старый хлеб, и он иссяк лишь к закрытию. Поэтому свежий хлеб, доставленный в то утро, так и остался лежать нетронутым на кухне за баром. На следующий день Варя проделала то же самое. Подала вчерашний хлеб, а свежий, доставленный уже нарезанным, оставила на кухне. И в течение короткого времени этот, из любопытства проделанный эксперимент стал правилом.

Никому не разрешалось прикасаться к этому хлебу. Если бы кто его тронул, Варя бы знала. И некому было сказать продуктовой службе внизу, чтобы они на день прекратили поставку хлеба и таким образом ликвидировали бы лишние запасы. Потому что тогда начались бы вопросы. И даже если черствый хлеб кончался в течение дня, свежий хлеб нельзя было выставлять. «Мы и так за день много его расходуем, – твердо заявляла Варя, – куда больше». Поэтому в баре на пятом этаже хлеб всегда подавался вчерашней свежести.

Павел пробыл в баре всего минуты две. Затем, кивнув Людмиле, он поспешил прочь. Ни ему, ни ей и в голову не пришло бы, что они родственники.

Путешествие в южном направлении было нетрудным. Широченный проспект, ведущий из Москвы, скоро сменился скромным двухполосным шоссе; через час две полосы слились в довольно узкую, без какой-либо разметки, одну ленту дороги, где могли разъехаться разве что лишь две машины.