Святая Русь - Дмитрий Балашов

Только к зиме измученный нижегородский полон добрел до главного татарского юрта в излучине Дона. Брели раздетые, разутые, голодные, брели и гибли в пути. Отчаянные головы кидались под сабли. Счастливчики, вырываясь из смертных рядов, хоронились в чащобе по берегам степных речушек, питаясь кореньями съедобных трав и падалью, пробирались назад, в Русь, и в свой черед гибли в пути… А то прибивались к разбойным ватагам бродников и тогда вскоре начинали с дубинами выходить на торговые пути, без милости резать и грабить проезжих гостей торговых, убивать пасущийся скот, зорить, не разбираючи, редкие поселения татар-землепашцев и русичей, одичав до того, что и человечиной не брезговали уже в черные для себя дни, пили, приучая себя к жестокости, крови, по страшной примете разбойничьей обязательно убивали, выходя на дело, первого встречного, будь то хоть купец, хоть странник убогий или даже старуха странница, бредущая к киевским святыням ради взятого на себя духовного обета… Тогда-то и сложилась мрачная шутка ватажная, когда, зарезав старуху, разбойник жалится атаману:

– Зря убил! Все-то и было у старой две полушки!

– Дурак! – отвечает атаман. – Двести душ зарежешь, вот те и рупь!

Про то и песня сложена:

Как со вечера разбойник

Он коня свово поил,

Со полуночи разбойник

Он овсом его кормил.

А поутру он, разбойник,

Он оседлывал коня,

Молодой своей хозяюшке наказывал:

«Ты не спи-ка, не дремли,

Под окошечком сиди!»

Я сидела и глядела

Вдоль по улице в конец:

Вот не идет ли мой миленькой,

Не воротится ль назад?

Гляжу – миленький идет,

Девяти коней ведет,

На девятом, на вороном,

Сам разбойничек сидит.

Подъезжает ко двору,

Трижды тростью в ворота:

«Отворяй, жена, ворота,

Пускай молодца во двор!

Еще вот тебе подарок,

Не развяртывай, стирай!»

Не стерпела, развернула –

Не устояла на ногах,

Увидала рубашечку знакомую.

«Уж ты вор ли, вор-губитель,

Зачем брата зарезал,

Ты зачем брата зарезал,

Свово шурина сгубил?»

«Я за то его зарезал,

Перва встреча встретилась.

Я на первой да на встрече

Отцу с матерью не спущу,

С плеч головушку снесу!

Я рукой ему махал,

Головой ему качал:

«Не попадайся, брат и шурин,

Ты на первом на пути…»

Пойманным набивали колодки на шею. На привалах эти несчастные не знали, как лечь, как приклонить голову, маялись, шли, спотыкаясь, в полубреду, с налитыми кровью глазами… Падали наконец, и только тут, умирающих, освобождали их от страшного хомута…

Васька знал все это заранее. Знал и про степь, и про бескормицу и потому не пытался бежать. На ночлегах, похлебав жидкого варева, молча валился на траву, засыпал, берег силы. Непросто пешему, и так-то сказать, даже и по своей, охочей, надобности добраться до Кафы! Баб с детями иных хотя везли на телегах: мало толку погубить в степи нажитое добро! За трупы не заплатят кафинским серебром, и обожравшийся падалью ворон не прокаркает своего «спасибо» татарину…

Васька брел, обмотав ноги тряпьем, брел без мысли, не отвечая на осторожные разговоры сотоварищей: «Вот бы бежать! Ты-то знашь степь, не впервой, гляди, и татарский ясак понимашь?» Понимал. Слово-два кидал татарину, когда над головой угрожающе вздымалась ременная плеть. Помогало, отходили ворча, когда и добрели, уведавши, что полоняник понимает ихнюю молвь, а что толку?!

Дул холодный ветер. Сухо шелестела трава. Забыли, что значит мыться, спать на соломенном ложе, а не на земле, все обовшивели. От женок, бредущих рядом, остро пахло не по-хорошему. Что скот! Скот и был, «райя», товар, нелюди…