Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

– И не сознаться нехорошо: одного виноватого не сыщут, со всех взыщут, всем заодно – беда.

В это время у ворот сверкнул зеленым чекменем высокий быстрый юноша.

Вскакивая на ноги, старшина успел шепнуть с опаской:

– Вот он! Теперь берегись.

Белое лицо, тонкий нос с горбинкой, широко расставленные, по-монгольски узкие, но густо опушенные ресницами глаза; лоб и под чалмой высок, а рот твердо сжат.

Быстро идя через двор, помахивая тяжелой плеткой, в распахнутом чекмене на алом халате, в красных запылившихся сапожках, Халиль-Султан крикнул:

– Эй, староста!

С Кузнецкого двора выбежал к нему на широко расставленных круглых ногах узкоглазый, почти безбородый конюшенный староста и, вытянув вперед растопыренные ладони, приговаривал:

– Не тревожься, царевич! Не тревожься! Я им найду управу. Я их научу царских коней ковать. Я им…

– Молчи, пока тебе не скажут! – остановил его Халиль-Султан.

Староста, оробев, бормотал:

– Ведь, государь, разве сам я ковал?

– Слушай, говорю! Виноватого не искать! Слышал?

И еще староста ничего не успел ответить, Халиль-Султан повернулся на каблуках и, пощелкивая по сапогу плеткой, ушел со двора.

Старшина нерешительно опять присел возле Назара:

– Видали? Вон какой! Изо всей семьи – один этакий: в Индии сам на вражьи копья кидался, а своих воинов берег. Никого напрасно не дает в обиду. А зря: не доведет это до добра, бояться его перестанут. Потом станет каяться, да поздно. До того прост – если в харчевне остановится кумысу хлебнуть, за кумыс хозяину деньги платит. Не по-царски это: до добра это не доведет.

И старшина, рассерженный Халилем, пошел на Кузнецкий двор послушать тамошние разговоры.

Борис сказал:

– Смел царевич!

– А может, опаслив? – спросил Назар.

И снова они занялись разбором кольчуг.

Узкая каменная лестница внутри толстой стены вела с Оружейного двора во дворец.

Халиль-Султан пошел переодеться после пыльной дороги.

За раскрытой дверью в небольшой зале, обняв друг друга, обменивались первыми словами привета бабушка Сарай-Мульк-ханым и усталая с пути, молчаливая, невеселая царевна Севин-бей, мать Халиля. Поодаль от них стояли Мухаммед-Султан со своей старшей женой, а возле бабушки – Улугбек.

Женщины обнимались, бормоча обычные, как молитвы, вопросы о благополучии в доме, о детях, о дороге; бормотали их, торопясь высказать все надлежащие вопросы, чтобы поскорее посмотреть друг другу в глаза и понять все, что изменилось в каждой за время разлуки.

Халиль не решился в пыльной одежде вступить в нарядную залу бабушки. Он прошел мимо, но приметил: брат Мухаммед-Султан ограничился тем, что сбросил перед дверью чекмень и сапоги и так, босой, в дорожном халате, стоял на бабушкином ковре.

Вскоре Халиль вернулся вымытый, в чистой, светлой шелковой одежде.

Все уселись кружком, но мать на вопросы великой госпожи отвечала коротко, опустив глаза, не поднимая своей печальной головы.

Севин-бей было лет сорок пять, но в ее черных волосах Халиль заметил седину, которой не было прежде.

По ее сдержанным словам, по всем ее напряженным, скупым движениям было видно, что не радостные дела привели ее в Самарканд, не на веселье она сюда так неожиданно приехала.

Когда Сарай-Мульк-ханым по обычаю спросила ее о муже, о царевиче Мираншахе, Севин-бей, не поднимая глаз, ответила так тихо, что Улугбек даже вытянул шею, чтобы расслышать ее слова:

– По-прежнему нездоров. Третий год, с тех пор как на охоте упал с лошади, нездоров. С головой у него нехорошо.

Великой госпоже не терпелось узнать причину ее приезда; старуха спрашивала то одно, то другое, пытаясь выведать, какое дело привело сюда сноху, но гостья отвечала коротко, подавленная своей печалью.

Сарай-Мульк-ханым спросила:

– Может, сама ты нездорова? Не полечиться ли к нам приехала? У государя есть хорошие лекари.

– С государем мне самой надо поговорить.

Старуха насторожилась:

– О Халиле, что ли?

Халиль-Султан, как и Улугбек, находился на ее попечении по решению деда. Внуков своих он отбирал от их матерей со дня рождения и отдавал на воспитание своим женам. Вмешательство матерей в дела воспитания считалось дерзостью, но если они хотели что-нибудь спросить о своих сыновьях, спрашивать надлежало у воспитательницы, у бабушки, а не у деда.

Но Севин-бей, чтобы отстранить ревнивую подозрительность великой госпожи, попыталась улыбнуться и погладила ее руку.

– Нет, нет, о своем деле. А что Халиль?

– Жениться вздумал.

– Правда, Халиль? – взглянула мать на царевича.

Халиль-Султан опустил глаза под ее взглядом:

– Я говорил бабушке. Но она пока отмалчивается.

Сарай-Мульк-ханым живо ответила:

– Тебя не было утром. А ответ есть, дедушка хочет сперва посмотреть твою невесту.

– Это не по обычаю! – смело возразил Халиль-Султан.

– Дедушка сам создает обычаи. Как он решит, так люди должны жить! – резко поправила бабушка внука.

Старуху раздосадовало и упрямство, и непослушание питомца. Ей неловко было, что при своей матери Халиль так несговорчив, так непокорен со своей воспитательницей. Но она тотчас доверчиво сказала царевне:

– Он послушен, прилежен. Читать, правда, не любит, но тут уж я ничего не поделаю, это – дело учителей. Каков он в походах – сама знаешь, весь народ его смелость славит. А с этой невестой никак его не уломаю.

– С какой невестой?

Старуха сказала удивленно и возмущенно:

– Не хочет ни одной, кроме одной!

Мухаммед-Султан засмеялся, повернувшись к Халилю.

Халиль рассердился, но ничем этого не выдал, лишь глаза прищурились, и Севин-бей со щемящей нежностью заметила, как они похожи между собой, ее мальчики. Она улыбнулась, спрашивая старуху:

– И что же? Вы против?

– В нашей семье самим государем порядок установлен – жениться надо на достойных, брать из ханских семей, начиная с меня самой. А Халиль подобрал себе…

Старуха не решилась сказать так прямо, как поутру говорила мужу, – ей не хотелось обижать внука.

Дернув, как бы от удивления, плечом, она договорила:

– Подобрал себе дочь неизвестного человека.

– Его весь Самарканд знает, весь народ, он ремесленный староста, знаменитый мастер…

– Народ – это еще не Самарканд. Самарканд строим, украшаем, прославляем мы. Мастера делают то, что мы заказываем. И тебе негоже себя ронять.

– Но я хочу, чтобы моей женой была…

Сарай-Мульк-ханым поспешно прервала его:

– Я не спорю. Я тебя выслушала. Я говорила с дедушкой. Я передаю тебе его волю. Он государь, а не я!

– Ладно. Я ее приведу!

– Кстати, и я взгляну, что за сноха у меня будет, – улыбнулась мать.

– Еще неизвестно, будет ли! – сердито возразила великая госпожа.

– А когда? Куда? – спросил Халиль.

– Сегодня. Сюда! – строго ответила бабушка.

– Так скоро?

– Ты же сам торопил меня!

– Успею ли?

– Твое дело.

– Тогда разрешите мне пойти?

– Да, времени остается мало.

Уже встав, Халиль-Султан развел руками, повернувшись к старшему брату:

– Не зря вы сказали: «Дурная примета», когда конь у меня споткнулся. А я еще подкову потерял, – и добавил, улыбаясь бабушке: – Надо б вернуться, а я приехал. И в такой день вы