После Аушвица - Ева Шлосс

Тем не менее мы понятия не имели, что нас ждет в будущем. Мы с большим трепетом наблюдали за тем, что происходило за территорией лагеря, за приходом и уходом советских солдат. Наши жизни были буквально в их руках.

Через три недели одной ночью мы совсем не спали из-за непрекращавшихся залпов артиллерии и перестрелки. Где-то рядом шло крупное сражение.

– Думаешь, немцы снова наступают? – с тревогой в голосе спросила я маму.

– Не знаю, Эви, – ответила она, – но я уверена, что русские позаботятся о нас.

На следующее утро в дверях появился взволнованный украинский солдат, который сказал, что немцы отбиваются недалеко от лагеря и что было бы безопаснее переместить всех выживших узников дальше, за советскую границу. Ничто так не устрашало, как мысль о том, что нацисты могли снова захватить лагерь и, несомненно, убить нас, поэтому мы с радостью согласились уйти.

Холодным февральским утром мы взяли две перины и небольшой тканевый мешок, который мама сшила для наших вещей, и пошли по направлению к станции. Мимо проезжали советские армейские грузовики, перевозившие других заключенных Аушвица-Биркенау к железнодорожным путям. Одно из самых грандиозных мест преступлений в мире исчезало за нами в холодном польском тумане.

Теперь мы отправлялись в еще один путь – и я надеялась, что на этот раз он приведет нас домой, к нашей семье.

На станции Аушвиц мы увидели ожидавший нас поезд. Он состоял из длинной линии вагонов для скота, подобных тому вагону, в котором мы приехали. Но на этот раз вагоны не запирались, и поезд часто останавливался, чтобы мы могли поесть и сходить в туалет.

Мы с мамой устроились на полу, на перинах, и грелись около небольшой печки, горевшей посередине вагона.

Мы понятия не имели, куда прибудем в конечном итоге, но знали, что направляемся в Катовице, где будем ждать решения советских солдат по поводу того, что с нами делать дальше. Хотя мы были безмерно благодарны русским за то, что они спасли нас от нацистов, нашей жизнью по-прежнему управляли неизвестные силы, и казалось, что мы мало на что можем повлиять в нашей судьбе.

Сегодня можно доехать из Освенцима в Катовице за пару часов, но мы двигались на советском грузовом поезде крайне медленно. Польша была разрушена войной и потеряла пятую часть дорог страны и 10 000 миль железной дороги. Кроме того, наш поезд часто останавливался на путях, пропуская мчавшиеся на фронт советские военные составы.

Сельская местность, через которую мы проезжали, казалась бесплодной и пустой; более четырех лет немецкой оккупации уничтожили целые населенные пункты. Три миллиона поляков были убиты, а польских евреев практически не осталось.

Когда мы останавливались на небольших станциях, чтобы размять ноги, то видели обломки разбомбленных, сожженных деревень. Большая часть Европы выглядела именно так. Целые города превратились в груды обломков, их население жило в разрушенных домах, а часто даже в землянках. Снова и снова мы останавливались в разоренных деревнях и видели сгорбленные фигуры, которые поднимались из воронок от снарядов – это были старые женщины, продававшие яйца и картофель в обмен на все, что мы могли предложить. Это словно был край, где остались только старые женщины и дети.

Пока мы медленно тряслись в вагоне, проезжая вдоль польского ландшафта, я впала в почти сказочное состояние сна и поглощения еды, не чувствуя ничего, кроме того, как постепенно укрепляются мои физические силы. Иногда мы с мамой завязывали беседы с другими людьми вокруг печки, но чаще всего каждый терялся в собственных мыслях и воспоминаниях. Когда мы останавливались и спускались на железнодорожный путь, то часто и довольно оживленно общались с советскими солдатами. Те солдаты, которые сами были евреями, с восторгом пожимали нам руки, и мы чувствовали глубокое родство с ними. Другие, преследуемые войной, вытаскивали фотографии своих родных и спрашивали, не видели ли мы их где-нибудь. Независимо от религии или происхождения, все солдаты, казалось, были горячими сторонниками Сталина и из-за долгих страданий от нацистов горели желанием отомстить немцам.

Во время остановок мы также разговаривали с людьми из других групп, и молодые мужчины и женщины начали разбиваться по парам в пути. Часто я засыпала, невольно слушая, как люди занимаются сексом в темноте.

Через три недели после отъезда из Освенцима, 5 марта, мы прибыли в наш первый пункт назначения.

Отступавшие нацистские войска сокрушили тысячи лет культурного наследия в пыль, сровняв с землей такие города, как Варшава, но мы обнаружили, что, несмотря на атмосферу удручающего пренебрежения Катовице остался относительно нетронутым. Весна чувствовалась в воздухе; было еще холодно, но на деревьях уже появлялись почки. Нам выделили казармы на окраине города, с соломенными матрасами для сна, и я первый раз более чем за два года приняла ванну.

– Мама, это чудесно! – воскликнула я, опускаясь в теплую воду. – Я снова чувствую себя человеком!

К тому моменту я настолько окрепла, что даже не захотела есть жесткий кукурузный хлеб, который раздавали советские солдаты.

– Ешь! – приказывала мама, но я морщила нос.

– Нет, он мне не нравится!

Днем мы бродили по Катовице, наслаждаясь возможностью гулять по улицам города и заглядывать в витрины магазинов, хотя они были в основном пусты. Время шло, и мы с нетерпением ждали известий о том, что будет с нами дальше. Мы слышали о сильном сопротивлении немцев в Польше, и ходили слухи, что они, возможно, даже смогут отбить Катовице. Также поговаривали и о том, что советские солдаты могут увезти нас в неизвестном направлении.

31 марта мы начали продвигаться на восток. На первой остановке я спустилась с поезда, чтобы размять ноги, и увидела знакомого, но несчастного человека на рельсах, стоявшего в одиночестве. Это был Отто Франк. В поезде мы с мамой встретили общую знакомую, Рутье де Винтер, и она сказала нам, что Отто находился в том же поезде. Она также рассказала, что Эдит Франк умерла в Аушвице и что именно Рутье пришлось сообщить Отто убийственную новость.

– Это ужасно, – произнесла мама. – Несчастный человек… Я бы хотела поговорить с ним и выразить соболезнования.

И теперь такая возможность представилась. Я помогла маме спуститься с поезда, и мы медленно подошли к Отто. Я вновь представила их друг другу.

– Мистер Франк, вот моя мама.

Мама напомнила:

– Я приходила к вам однажды, чтобы спросить, не хочет ли Анна заниматься с Евой в частной школе. Я очень сочувствую вашему горю.

Отто кивнул в ответ, но выглядел слишком уставшим и грустным, чтобы продолжить беседу. Мы снова поднялись в вагон и отправились дальше.

Мы пересекали холмистую местность, усеянную маленькими деревянными домиками. В деревнях, где велись ожесточенные бои, люди обходились домами, сделанными из соломы, но в других местах мы видели даже свиней и цыплят, которые словно символизировали жизнь среди запустения.