Королева острова - Ванесса Райли

Я упала мужу на колени. Мой сын, мой малыш был жив. Его маленькая грудь тяжело вздымалась, но воздух входил и выходил. Эдвард негромко сопел с присвистом.

Келлс погладил меня по щеке.

– Ему уже лучше. Эдвард – красивый мальчик, Долли. У него мой благородный подбородок.

– Так и есть. – Глаза у меня жгло. А я-то ликовала из-за денег, а не находилась там, где была нужна. – Хорошо, что ты оказался рядом.

Келлс положил зевающего Эдварда в красивую колыбель, ту самую, где когда-то спала Шарлотта.

– Такой славный мальчик.

По лицу Келлса текли слезы. Он опустился на колени и стал напевать гимн, что пела мне перед сном мами.

– Rop tú mo baile…

Взыграли его корни. Келлс был добрым католиком, пока не начал заигрывать с англиканцами. Сердце мое болело за него; щеки мужа покраснели от вины. Он потерял свою мечту, но, быть может, познал силу семьи.

Rop tú mo baile…

Rop tú mo baile…

Встав на четвереньки, он поцеловал Эдварда в лоб.

– Отдыхай, мой мальчик.

– О чем эта песня, Келлс? Она преследует меня всю жизнь.

Он поднялся и помог встать мне; наши пальцы сплелись.

– Будь моим видением[36], будь мне отцом, будь сыном. Ты как видение, Долли. Ты подарила Обители семью. Вот для чего я построил дом. Наверное, я был слеп. – Он поцеловал меня в лоб и на миг задержал в объятиях. – Спасибо.

Келлс направился к двери.

– Я отвергал Эдварда не из-за цвета кожи и не из-за глупого предположения, что сын меня выдаст. – Его голос, слезливый и хриплый, оборвался. – Мой первенец умер из-за лжи, в которой я жил. – Он вытер щеки. – Я не хотел, чтобы на Эдварда пало проклятье.

– Ты не проклятье! Ты спас его сегодня. Взгляни на Обитель, на свое производство рома. Ты все это создал, они процветают.

– Прости меня, Долли, да только вкуса победы не ощущаешь, если ты разрушил все своими руками.

Прибежала Шарлотта и обняла его за талию.

– Папочка Келлс, Эдварду лучше?

– Да, моя калинь бьог[37], моя крошка. Он спит, наша красавица-мама вернулась, и теперь все будет хорошо.

– Ты все можешь исправить, папа! А мы почитаем еще одну главу? Я закончила все дела по дому.

Вид у Келлса был нерешительный, но я кивнула.

– Я присмотрю за ним, папочка. Иди с нашей девочкой.

Он едва заметно улыбнулся, взял Шарлотту за руку и ушел.

Я опустилась на пол у колыбели и стала напевать сыночку, держа его за крошечный палец. Зачем нужны мечты, если из-за них я рискую семьей? Или если мне приходится выбирать, стремиться ли к звездам или гладить теплый пальчик моего ребенка.

Так, стоя на коленях, я молилась за семью, что создала. Семья должна была жить и процветать вместе с моими мечтами, а не вместо них.

Демерара, 1782. Прощение

Я протирала книги в кабинете Келлса и проверяла, все ли соответствует моим требованиям.

– Ты слишком много работаешь, Долли.

Книги стояли ровно, корешками наружу, а на мужчину за столом я не обратила внимания. Это были его обычные жалобы.

– В Обители никакими обязанностями не пренебрегают. И у меня есть три новые домоправительницы.

Он вздохнул, размышляя над письмами из Шотландии. Из его стакана пахло ромом.

– Странное слово – «пренебрегают».

Из коридора донесся топот драгоценных ножек.

– Прости, там дети. Сейчас я их угомоню.

– Нет! – Он скомкал лист бумаги. – Пусть. Мой отец был слишком суров и никогда не разрешал детям играть или танцевать в коридорах дома. Позволь это Шарлотте и Эдварду.

Он говорил печально и опустошенно, это был вовсе не тот счастливый мужчина с множеством планов, которого я когда-то знала. Я скучала по нашим разговорам, по его смеху… по нему самому.

– Давай поговорим, Келлс?

Он посмотрел на меня, плотно сжав губы.

– Кинг решил воздержаться от дальнейших вложений в Демерару. Тебе же он передал поздравления с успехом твоего предприятия. Красивая женщина, которая оказывает важные услуги, всегда в выигрыше.

Он сказал это негромко. Келлс снова проиграл, и ему казалось, что я победила. Но мои несколько контрактов не могли превзойти его продажи рома. Или он пытался таким образом признать мои задатки – что однажды я смогу заработать столько же, сколько он, или даже больше.

Не обращая внимания на горечь в его словах, я сосредоточилась на важном. Он помнил, что я привлекательна. Это я предпочла избегать его постели, избегать его прикосновений при каждом удобном случае. Разве мы не стали другими в роли отца и матери для наших детей? Разве не стоит нам примириться?

Я схватилась за свой кружевной лиф с атласным корсажем цвета желтой папайи.

– Подать тебе ужин в столовую?

– Может, поужинаем здесь, вдвоем?

– Я не голодна.

– Тогда и я не голоден. – Он коснулся пальцем ямочки на подбородке – я так давно ее не целовала. – Долли, какое у тебя платье… Оно чудесное.

Под платьем у меня были пышные юбки. Этот подарок он прислал мне из своего последнего путешествия. Белый муслин и атлас прятали мои формы.

– Ты… прекрасна.

– Спасибо.

Он не отвернулся. Возможно, я стала интересовать Келлса больше чернильных закорючек, что так его раздосадовали.

Он взял перо, затем снова отложил.

– Я все еще наказан?

Не так уж я его и наказала.

– Разве это наказание, если я тоже страдаю?

– Да, просто не слишком действенное.

Перо снова оказалось в его руке, балансируя на сгибе пальца. Как и прежде, как всегда, когда я не лгала себе, я чувствовала его прикосновения, поглаживание сильных рук даже с другого конца комнаты.

Я не хотела быть такой слабой. Между нами не все обстояло гладко, но прошло много времени с тех пор, как я впервые ощутила желание. В двадцать шесть лет я уже повзрослела настолько, чтобы испугаться и признать, что мне нужен мужчина.

– Разве не безумие – позволить мужчине, который причинил мне боль, снова приблизиться и сломать меня?

– Сломать тебя, Долли? Ни за что. Возможно, немного согнуть.

Келлс встал из-за стола. Сложил руки поверх жилета черного шелка с вышивкой в виде свитков и негромко запел мой гимн на английском.

– Ты – мое видение…

Затаив дыхание, я отложила ткань и протянула ему руку.

– Иди ко мне, Козевельд, если хочешь.

В распахнутом жилете, покачивая бедрами, он пошел вперед.

Встал ко мне близко-близко, потянул меня за локон, распрямляя прядь по щеке. Потом отпустил ее,