Королева острова - Ванесса Райли

– Миссис Рэндольф! Дайте ключ!

Время блаженства истекло. Я потеряю еще одну дочь.

– Катарина…

Она улыбнулась и сморщила ротик. Я дала ей все, что у меня было, – мое благословение.

– Моя пикни дем, моя крошка, моя малютка, я люблю тебя.

Скрипнула дверь. В тишине Келлс скользнул внутрь комнаты, сунул мне в руку бумаги и унес нашего ребенка прочь.

Часть третья

Противостояние

Я защищала свою жизнь и свою правду.

Доминика, 1784. Смятение

В Розо, на острове Доминика, солнце грело совсем иначе. Было так же жарко и солнечно, как в Демераре, но воздух казался менее сухим, более снисходительным к моей коже. Берега на западной стороне Доминики не были болотистыми, как уверял Полк. Он хотел, чтобы мы остались в Обители.

Но мой дорогой друг оказался прав насчет пения в заливе.

Йо-йо-йо…

Мужские голоса с тягучим акцентом сливались с ветром. Рабы, одетые лишь в коричневые набедренные повязки, стояли рядами по двое вдоль бортов глубоко сидящей лодки.

Йо-йо-йо…

Их печаль пронзила меня до глубины души. Их ждала горькая участь. Они не ведали о грядущих страданиях.

Их еще не продали как животных.

Они еще не знали сапога надсмотрщика.

Йо-йо-йо…

Мне потребовалось четырнадцать лет, чтобы очнуться, прибыть в эту вольную гавань и подтвердить свою свободу.

– Мисс Долли?

Подошел капитан Оуэн. Он уже попрощался с Эдвардом и Шарлоттой. Китти спровадила его ко мне.

Довольный и веселый капитан не обратил внимания на ворчание моей сестры. Он подвел меня ближе к причалу.

– Долли, капитан Томас привезет с Монтсеррата ваших мать и дочь. Он уже должен быть здесь, но я не могу больше ждать. Мне нужно отправляться на Барбадос…

Мыслями я вновь умчалась к певцам, разделяя их боль. На время я забыла об Оуэне.

Я отряхнула песок с его лацкана.

– Со мной все будет хорошо, сэр. Не задерживайтесь. Спасибо, что привезли нас сюда.

– Подумайте, о чем я вас спрашивал, дорогая. Я вернусь через месяц. Может быть, тогда вы выйдете за меня?

Поинтересуйся я у него, как католичка и прихожанин англиканской церкви могут пожениться, он бы решил, что я отнеслась к его предложению всерьез.

Поэтому я просто похлопала его по руке:

– Дайте мне привыкнуть к свободе, капитан Оуэн, к полной свободе.

Он зашагал к своему пришвартованному шлюпу, а я помахала ему с энтузиазмом женщины, которая переспала с другом и обнаружила у него нехватку опыта. Не знаю, о чем я думала, ложась с ним.

Хотя это неправда.

Я точно понимала, что делаю и почему. Я нравилась капитану, казалось, это самый простой способ забыть Келлса. Кроме того, имя капитана можно внести в метрики, если мои регулы снова запоздают. Я ни за что не позволю Джону Козевельду Келлсу забрать еще одного моего ребенка.

– Тебе правда нравится капитан Оуэн? – Ко мне медленно подошла Китти. Широкие сандалии, коричневая юбка и зеленая блуза – высказывая свое мнение, сестра казалась другой, чуть более взрослой. С тех пор как мы покинули Обитель, она делала это все чаще.

– Он славный.

– Полк говорит, он зарится на твою долю поместья Фодена. Полк хороший. Не все мужчины негожие.

Она снова упомянула Полка. Третий раз за неделю. Я и не заметила, как они сдружились. Я была поглощена Келлсом, делами, послеродовой хандрой и мало что замечала.

– Думаю, Полк прав, Долли.

Фоден оставил мне пять тысяч фунтов – небольшое состояние. Состояние, которое быстро уйдет на пропитание, одежду и жилье для моей семьи.

Я засучила рукава, чтобы кожа впитала больше солнца.

– Мистер Фоден велел мне быть осмотрительной. Я пользуюсь услугами его поверенных.

Очень дорогих поверенных. Когда все члены семьи будут свободны, я придумаю, как развернуть свое дело здесь, в Розо.

Китти прильнула ко мне.

– Я тоскую по Келлсу и малышке. Я люблю детей.

Я кивнула, но слово «тоска» не описывало моего состояния. Каждый раз, когда я делала вдох, моя пустая грудь хрипела от утраты.

– Я… Сейчас нам надо уладить все с па. Ты готова, ласточка?

Китти склонила голову, и я поцеловала ее в лоб.

– Перед тем как мы уехали из Обители, наставник Шарлотты и Эдварда показал мне, как пишется слово «свободный». Я смогу разобрать его в бумагах.

В глазах Китти отразились тени, и я испугалась за надежность ее все еще девятилетнего внутреннего мира. Чтобы заставить Китти улыбнуться, я развернула сестру, указала на пляж Розо с черным песком, а потом на горы.

– Посмотри-ка на эти склоны. Говорят, там часто идут дожди, но здесь их совсем немного.

Над вершинами, словно воротник, плыла дымка.

– Это пар. Он исходит от зазубренных пиков, что испускают горячее дыхание земли.

– Нехорошо-то как, Долли. Может, нам лучше остаться на берегу.

Я закружила сестренку в аллеманде, быстрее и быстрее, пока она не засмеялась. Мы остановились и направились к Шарлотте и Эдварду.

Они были несчастны. Моя дочь не хотела уезжать из Обители. Шарлотта расплакалась, когда я сказала ей, что больше она не увидит папу Келлса. Эдвард, мой стойкий четырехлетний сынок, утер со щек несколько слезинок. Я думала, Келлс любит его, но тот пожертвовал нашим чернокожим, предпочтя солгать о происхождении белокожей Катарины.

Позади прошла толпа женщин, красивых женщин, с лицами смуглыми, черными и светло-коричневыми, умных женщин, с бусами, обнимающими их шеи, и шляпами, прикрывающими головы.

– Я хочу делать ожерелья, Долли.

– То, которое ты мне сделала, – настоящее сокровище, Китти. Я хочу купить нам шляпки.

Эдвард потрогал свою макушку.

– И мне, мама!

– Конечно.

– Черную, мама! – запрыгал Эдвард.

Шарлотта закатила глаза. Она не понимала, в чем важность шляпы, только то, что черная треуголка Келлса исчезла.

Вздохнув, я повернулась к морю. На ряби волн мелькали проблески зелени и золота.

Йо-йо-йо…

– Как думаешь, мама сильно изменилась? Долли, она нас узнает? А Лиззи?

Этот вопрос о Лиззи постоянно мучил меня, как теперь будут мучить мысли о Катарине. Смогут ли мои дети, любой мой ребенок, когда-нибудь меня простить? О Катарина, я слабо сражалась, потому что…

Йо-йо-йо…

Потому что в глубине души думала, что белый мир и белая мать, которая никогда не была в рабстве, – лучше.

Я никогда себя не прощу. Никогда.

– Долли… Ты плачешь.

– Нет! – Я вытерла глаза. – Просто песок попал.

Шарлотта, ей было уже тринадцать лет, подошла ко мне, шаркая сандалиями и едва не наступая на подол белого платья с вышитыми цветами лотоса, платья для праздных прогулок или танцев.