Мститель - Михаил Финкель

Шолом со своим напарником Мотей получили пулемет и провели весь этот безумный день, поливая противника свинцовыми струями. Повсюду сквозь грохот стрельбы и сизый, пропитанный пороховым дымом воздух, слышались жуткие крики раненых и умирающих. Изредка, пока Мотя заряжал или охлаждал пулемет, Шолом успевал повернуть голову к траншеям. Куда только дотягивался его взгляд, повсюду лежали раненые и убитые. Стоны, крики, ор, проклятия и молитвы были слышны повсюду. Над ранеными и умирающими колдовали медики с яркими красными крестами на форме. Стоявшего рядом с Шоломом одессита Берчика Вайсмана, прошедшего весь путь солдатской тренировки бок о бок с Шоломом, немецкая пулеметная очередь разорвала пополам. И он умирал на руках у Шолома, отчаянно пытаясь ему что-то сказать, хрипя вместо слов кровавыми потоками.

Немцев Шолом так и не увидел. Лишь очертания силуэтов… Лишь темные каски вдали…

Во время ужина к солдатам пришел командир, молодой офицер, с лихо закрученными усами, щеголеватый, но добродушный. Он присел на ящик, печально улыбнулся, глядя на уплетающих мясное рагу новобранцев, а затем тихо сказал:

– Солдаты! Сегодня был ваш первый бой. Вы геройски сражались за Францию! Молодцы… Сегодня вся наша 41-я пехотная дивизия и мы сами, наш 363-й пехотный полк, получили страшные удары от врага. Наш полк практически уничтожен…

Офицер запнулся. Он не мог говорить. Командир налил себе коньяку и выпил. А затем продолжил мысль:

– Вы это все, что осталось от 4000 человек нашего полка… Сколько тут вас? Восемнадцать человек. Все… Ждем теперь новеньких.

Шолом понял, что Бoг спас его в этот день. И после еды пришел к раби Соломону, их иудейскому капеллану. Они долго говорили о Боге и смысле жизни. Фронт молчал. И Шолому казалось, что прошел год, а не день. Вернувшись в блиндаж, он написал свое первое фронтовое стихотворение «Штил из ди нахт» – «Ночь тиха».

Сцена 21

Уже в январе 1915 года Шолом ощутил, что все его наивные патриотические идеи о защите Франции от немецкого империализма начали плавиться в адской печке этой жуткой окопной войны. Он понял, что война абсолютно бессмысленна и глупа. И каждый последующий день, залитый кровью его товарищей, все сильнее приближал его к вере отцов. Он еще не был готов соблюдать заповеди Торы, но уже всем сердцем ощущал, что они являются самым святым и самым важным в этом мире. Не один только Шолом почувствовал это. Разговоры о никчемности этой бойни поползли по всему легиону. Российские эмигранты, воюющие за Францию, больше не хотели погибать и становиться калеками не пойми зачем. Недовольство росло как среди еврейских, так и среди нееврейских солдат.

А уже 23 февраля 1915 года российский военный атташе в Париже полковник Игнатьев начал открыто говорить о неподобающих настроениях среди его сограждан, служащих во французском иностранном легионе. Игнатьев в своих интервью и письмах четко разделял российских добровольцев на две категории: «русских православных бойцов, не склонных к саботажу и недовольствам, и евреев, которых куда больше, но которые паникеры и трусы по сути, и поэтому не хотят больше воевать, позоря Россию». Игнатьев не останавливался на банальном антисемитизме и заканчивал свои обличительные тирады еще одним, уже расистским доводом. Он объяснял нежелание российских подданных воевать тем, «что они расположены рядом с африканскими солдатами, соседство на фронте с которыми способствуют деградации российских граждан».

Как-то холодной февральской ночью, после плотного и сытного ужина из усиленного фронтового пайка, Шолом вышел из своего барака на воздух. Рядом с бараком невыносимо воняло мочой. Он шел по длинной, вырытой в полный профиль траншее, обходя ящики с амуницией. По мере отдаления от бараков удушливая аммиачная вонь исчезла, и на смену ей пришел свежий ночной воздух.

Звезды блестели ярко на небе, и печальный лик луны смотрел на него, так же как праматерь Рахиль смотрела на своих уходящих в изгнание сыновей[106]. Шолом глубоко дышал. Впереди в кромешной тьме курились дымки немецких кухонь. И еле доносились чужие и грубые звуки музыки. Шолом так и не разобрал, что это было: патефон или немцы играли вживую.

Вдруг Шолом услышал мужской голос, обращенный к нему с небес и говорящий с ним на идишe. Голос позвал его два раза по имени:

– Шолом! Шолом! Это Я, твой Бог! Бог Авраама, Исаака и Якова! Бог Иосифа и Моисея! Бог Даниила, Ханании, Мишуэла и Азарии[107]!

Шолом замер и опустил свою голову в каске вниз. Про себя же он лишь прошептал:

– Я тут, Б-г мой.

А голос продолжил говорить с ним и сказал:

– Пойди в долину Изреельскую и собери там вместе тридцать тысяч героев из колена Ефремова[108]. Тех, кто не дождался освобождения, но вырвал его сам. Тех, кто предпочел смерть от голода и от пустынной жары горячей египетской похлебке! Раздели их на три группы. И дай каждой группе глиняный кувшин с огнем пылающим, и пусть они разобьют их о головы твоих врагов! Возьми с собой первосвященника Аарона и Гeдеона и храбрую женщину Девору, и Юдифь, и принца Ионатана[109] с его оруженосцами. И иди с ними к воротам Иерусалима, и собери там всех храбрых воинов былых времен, тех, кто защищал ворота города… И вспомни о студенте из Кишинева, который отдал свою жизнь, защищаясь без оружия против погромщиков. О, лучше бы он научился владеть оружием! Я с вами, народ мой! Но вы должны снова научиться воевать, как делали это ваши предки! И благословляю Я вас убивать врагов ваших, жаждущих вашей крови… Не ваша эта война, Шолом. Но на ней вы научитесь воевать и защищать себя… Не бойся, Шолом! Страх навсегда покидает тебя! Теперь ты станешь героем! Знай, я твой Бог! Я Бог пророков и воинов! Я Бог погибших героев! Я не Бог слабых духом и трусливых… Мне не нужны молитвы боящихся. Мне не нужны жертвоприношения баранов и быков! Мне не нужны человеческие взятки! Время всего этого прошло… Не ханжеской молитвы из книги желаю Я, а истинных дел, храбрости и героизма тех, кто готов принести в жертву самих себя за великую идею! Я принес тебе свиток Торы и меч! Отныне только это будет путем истинным!

Шолом очнулся. Видение исчезло. Ярко горели звезды на фоне морозного неба. Он медленно опустил голову и ощутил теплоту на душе. Ликование пробуждалось в нем все больше и сильнее. Какое же это