Атака мертвецов - Тимур Максютов

Фабричные поднялись и вновь попёрли; были они здоровенные, красные, злые, но я защищал честь девушек и был необычайно спокоен и расчётлив: встретил одного ударом наконечника в солнечное сплетение – тот охнул и упал на колени; второму врезал ладонью по уху – он завизжал, уронил картуз и схватился за голову.

– Немедленно извинитесь перед дамами.

Первый, всё еще сидя в снегу, грязно заругался, но товарищ заткнул ему рот ладонью и прохрипел:

– Виноваты, барин, сглупили-с. Не повторится.

– Извинения приняты, господа. С Рождеством.

Я повернулся и пошёл к курсисткам; и только сейчас почувствовал, как бешено колотится пульс, не хватает воздуха, а руки дрожат.

– Какой вы! – сказала Дарья, восхищённо глядя на меня.

– Какой вы, Николай, бессердечный, – резко продолжила Ольга, – они – несчастные люди. Приехали из деревни, бросив свои семьи; хозяин держит их в грязном бараке, больше похожем на хлев, по двадцать человек на пяти квадратных саженях. Друг у друга на головах, клопы, вши; работа по двенадцать часов, тяжёлая и опасная, в чаду и жаре литейного цеха, или наоборот – на морозе; мизерную плату отбирает мастер, штрафуя за всякий пустяк. На свои копейки напились в честь праздника – и на тебе! Схлопотали палкой.

– Но как же! Они ведь оскорбили вашу честь своими грязными намёками.

– Ничего страшного, мы бы не переломились. Зато лишний раз не проявили бы своё барство, своё сословное презрение.

– То есть надо было звать городового?

Корф молча оглядела меня сверху донизу, будто ледяной водой окатила. Сказала презрительно:

– Неужто вы способны ябедничать полиции? Не ожидала от вас, Николай.

– Да я никогда, – растерялся я, – наоборот, решил всё сам, как и должно с хамами, оскорбившими честь…

– Прекратите про честь! Пролетарии – как дети; не они виноваты, что ведут себя так. Условия их жизни, отсутствие культурного воспитания – не их вина, а наша! Мы должны обеспечить им достойную жизнь, сражаться за их права, которые они по темноте своей даже не осознают!

Признаться, я растерялся от такого напора; обвинения были несправедливы, – но я не знал, как им возражать. Прозвучали бы они из иных уст – я бы, возможно, нашёл аргументы, но ведь это была Ольга…

– Хорошо, – сказал я примирительно, – в следующий раз я обязательно уточню, пора уже вас защищать от убийцы с ножом или поинтересоваться прежде, сколько классов церковно-приходской школы он окончил.

Дарья фыркнула; Ольга же сказала ледяным тоном:

– Не смешно, Николай. Извольте вернуться к этим несчастным и извиниться за то, что их ударили.

Настала пора вскипеть мне:

– Извиняться перед пьяным быдлом за то, что поставил их на заслуженное место? Никогда!

– Не смейте называть их быдлом!

– А кто они? Быдло и есть.

– Вы вновь произнесли это слово! Ещё раз – и мы поссоримся навсегда.

Я медленно остывал – как остывает орудийный ствол после выстрела. Кивнул:

– Хорошо, я обещаю больше никогда его не говорить. Но и извиняться…

– Не перед кем, – встряла Дарья, – убежали ваши мастеровые.

Я проводил девушек до Третьей линии – у них там были какие-то посиделки с однокашницами; за весь путь мы не проронили больше ни слова.

Всё праздничное настроение куда-то испарилось.

На всенощную я не пошёл, сославшись на плохое самочувствие; тётушка и не настаивала.

Зашёл в свою комнату. Лёг не раздеваясь. Ветви тополя деликатно скребли в оконное стекло, будто пытаясь утешить меня.

* * *

3 января 1905 г., Санкт-Петербург

Спал я плохо: мучила мысль, что мы поссорились навсегда; что никогда больше не случится совместная прогулка, её лёгкие шаги рядом, её смех, сияющие глаза и случайно выбившийся из-под шапочки локон на моей щеке…

Так прошла неделя; совершенно незаметно минул Новый год. Я уходил из дома пораньше, чтобы не встретиться с ней ненароком в коридоре. Бродил по праздничному городу в ледяной тоске. Или запирался в своей комнате, стараясь отвлечься чем угодно – решал математические задачи, писал заданное на каникулы латинское сочинение.

В тот день я сидел в папином кабинете и читал. Меня удивил деликатный стук: ни тётя Шура, ни Ульяна не стали бы спрашивать разрешения.

– Войдите.

Это была Ольга. Как ни в чём не бывало села рядом, болтала что-то про весёлую вечеринку с граммофоном, шарадами и фантами.

– Жаль, что вас не было с нами, Николай.

Меня вдруг объяла ревность: она танцевала с кем-то, смеялась; её тонкие пальцы лежали на чужом плече. Думать так было глупо – и это ещё больше злило меня.

– Я не танцую. Пустая трата времени.

– Верно, – неожиданно легко согласилась она, – гораздо интереснее хороший разговор о важном и волнующем.

– О мистических романах мадам Крыжановской? – ядовито поинтересовался я.

– Это дурно, Николай.

Ольга рассердилась – и сделалась премиленькой.

– Дурно, что вы так думаете обо мне. В нашем ханжеском обществе принято считать женщин существами второсортными, неспособными на серьёзные мысли. Вы не видите в нас равных, подсмеиваетесь; вы давно определили, что наша единственная судьба – это детская, пяльцы и дурацкие слезливые романы про несчастную любовь, принцесс и храбрых рыцарей. А времена изменились! И вам, мужчине вроде неглупому, придётся с этим смириться.

Я промолчал, удивлённый натиском. Но больше ошарашенный её словами про меня. Надо же, я – не сопляк-пятиклашка, а мужчина!

– Ладно, не будем ссориться. Что теперь читаете?

– Вряд ли вас заинтересует. Учебник для флотских минёров. Сейчас – главу о взрывателях.

– Ударных или гальванических? – живо спросила она. – Согласитесь, что использование растворения сахара в морской воде для предохранителя было остроумным решением.

Надо ли говорить, что я был поражён?

Потом она болтала про нитроглицерин и динамит, про гремучую ртуть и возможность собрать бомбу или зажигательный снаряд из подручных материалов, приобретённых в аптеке и москательной лавке; я только хлопал глазами.

– Дадите почитать?

На обложке был номер и штамп «Для внутреннего пользования»; но я ответил:

– Конечно, если обещаете, что не станете выносить её из дома.

– Да-да. Скажите, Николай, а завтра у вас будет свободное время? Я предполагаю совершить опасное путешествие, и лучше спутника, чем вы, мне не найти. До сих пор не забуду, как вы легко разобрались с теми двумя громилами. Я, кажется, не поблагодарила вас? Но это легко исправить.