Атака мертвецов - Тимур Максютов

Я заглядывал в комнаты – там орали, валялись в лужах собственной рвоты и мочи, праздновали победу. Толкнул дверь спальни: на кровати полулежал, опершись на спинку, Барский – с голой грудью, с папиросой в зубах; ночной столик был уставлен полупустыми бутылками, в которых плавали окурки. У него на плече покоилась голова какой-то лярвы; бесстыжее мраморное бедро лежало поверх смятой простыни.

– О, какие гости! Молодец, Ярилов, что пришёл. Ты – паренёк гнусный, но умный. Понимаешь, с кем надо и куда…

– Зачем ты это сделал? – спросил я, едва сдерживая ярость.

– Что именно? Я за последние дни много чего успел сделать, ха-ха.

– Тарарыкина – зачем? Капитана «Бунтаря»? Мальчишка, приват-доцент, чем тебе помешал?

– Под ногами болтался. Не гунди, Ярилов. Давай выпьем. Праздник какой! Петроград наш. Считай, без боя, сами сдались, слизняки. А там и Россия будет… Эй, просыпайся. Смотри, кто пришёл.

Лярва вздрогнула, подняла стриженую голову. Протянула прокуренно:

– О-о-о, Николенька! Рада. Давай присоединяйся. Ложись рядышком. Может получиться забавно, хи– хи-хи.

Меня пробило насквозь, от паха до затылка. Этот голос…

– Ты?! Откуда? Когда приехала, сегодня?

Барский захохотал:

– Дурак ты, Гимназист. Она тут с июля. Тебе не показывалась, чтобы на крючке водить. Славно ведь вышло, а? «Кот Баюн» наш, хотя и без него всё получилось в лучшем виде.

Я вытащил револьвер, навёл ему в лоб.

– Давай, – равнодушно сказал Барский, – кишка у тебя тонка, Гимназист. Это тебе не на войне. Ты вот попробуй так: молочного брата, товарища юности, беззащитного.

Нажал на спуск: сухо щёлкнуло. Осечка.

Щёлкал, пока барабан не сделал два круга. Барский хохотал, словно умалишённый; Ольга улыбалась, сияя жемчужинами вишнёвого рта.

Улыбалась так знакомо. Так невозможно.

Выронил наган. Я выпустил весь барабан в свихнувшегося пулемётчика и забыл перезарядить.

Развернулся.

В спину колотили захлёбывающийся хохот Барского и её крик:

– Куда же ты, Николенька? Не уходи!

Выходя из квартиры, я пнул невинного кокаиниста и пробормотал:

– К чёрту.

* * *

28 октября 1917 г., станция Дно

Скрипел фонарь, гоняя жёлтый круг по мокрым доскам.

Ветер трепал пришпиленный к столбу листок, изумлённо щупал странные слова: «Декрет о мире. Декрет о земле…»

На пустом по ночному времени перроне дремал дежурный, кутаясь в шинель.

– Сударь, когда ближайший на юг?

Железнодорожник вздрогнул, огляделся. Худощавый в чёрном бушлате сверкнул очками; небрит, на щеке подсыхающая корка, но лицо – умное, светлое. Такие с кистенём не бродят, не грабят бедных служащих.

– Да вот в шесть пятнадцать, на Киев.

– Подсадите? – и протянул жёлтый кругляш червонца.

– Чего же не услужить доброму человеку? – закивал дежурный. – Вам до Киева ехать?

– Дальше. Пересадка в Киеве, думаю.

– В Одессу?

– Нет. В Екатеринослав.

Худощавый поёжился, спрятал длинные кисти в рукава. Подумал, что в шесть часов с четвертью она уже встанет, накинет поверх ночной рубашки домашний шлафрок. Растопит сложенную с вечера печь, поставит медный чайник на плиту и примется будить белоголового мальчика, которому в реальное училище, на занятия.

– Из Москвы? – спросил скучающий дежурный.

– Из Петрограда.

– Понятно. Бежите?

– Бегу.

– Оно ясно. Сейчас многие из России побегут, эпохи-то какие наступают.

Худощавый промолчал.

Подумал: «Из России – можно. А от России – нет».

Восток начал сереть – болезненно, неохотно.

И тут же долетел свисток паровоза – пока ещё несмело, издалека.