Когда нас держат - Энн Майклз

Чтобы доказать себя, вера пользуется машинкой сомнения. То, что некогда присутствовало, доказывается отсутствием. Без доказательства мы можем понимать, думал он, можем доказывать без понимания.

* * *

В грязной яме никто не разговаривал, казалось, часами. Слышно ли тебе человека, думающего в темноте? Да.

– Могу луну рукой накрыть, – произнес Гиллиз.

Снег падал на эти поля в железном веке, в бронзовом веке, на тех, кто погребен под ним самим, на дальние деревья, что как таблица Снеллена. Скоро, подумал он, уже не удастся различить мельчайшую строку.

* * *

Там, где Джон и Хелена ждали у станции, дорожный знак истерся дождем, каждая буква – лишь легчайшая вмятина, как будто палец способен стереть камень.

Ночь нарастала вокруг них постепенно, медленным прониканием. Как марь с моря, как любовь, что постепенно промачивает нас насквозь.

* * *

Ему б надо не забыть записать это в дневник, когда он сможет дотянуться до него в кармане, от карандаша еще немного осталось: если пойдешь не по той дороге, никогда не доберешься до места встречи.

* * *

Что мать говорит своему ребенку, когда тот просыпается среди ночи, а душу его тошнит от страха? Что ему надежно в ее объятьях, что он любим ею навсегда, ничто не завершит ту любовь, в которой она его держит, любовь без конца. И он смотрит ей в лицо, лицо беспримесной любви, и медленно позволяет этой любви пропитать себя, и засыпают они в объятьях друг у дружки, старая мать и выросший сын, разделенные сотнями миль.

* * *

Возможно, после смерти, думал он, мы теряем подробности и сохраняем лишь чувство, связанное с этими подробностями. Это ли душа знает в смерти – отделение чувств от памяти?

* * *

Твид ее пальто, шелк ее платья.

* * *

Он вернулся домой из школы и обнаружил, что мать лежит на кровати, – прежде никогда в жизни не видел он, чтоб она укладывалась днем. Лежала она на боку; он видел ее ребра и тазовую кость. Она даже туфель не сняла, сношенных черных туфель на шнуровке, которые носила всегда. Он никогда не забудет своей нежности и страха. Она протянула руку, держа раскрытой ладонь, и он лег с нею рядом.

Сколько ему тогда было? Не больше двенадцати или тринадцати. Отец его умер недавно. Вообще-то, не сильно моложе того юного солдатика, что за ним сейчас наблюдал, он почти б до него дотронулся, если б только смог вытянуть руку.

* * *

Не сбежать от боли веры даже в этой тьме, даже когда верование совершенно распалось; если части можно вновь собрать воедино, получится фонарь или винтовка? Любое слово, произнесенное сердцем, даже горчайшее отречение или презрение, повисает в воздухе, ожидая отклика.

* * *

Мать его уснула, а он, лежа с нею рядом, слушал дождь. Теплый летний дождь, часто говорила его мать, от которого ей хотелось выбежать наружу, чтобы ощутить его у себя на руках, чтобы запрокинуть к нему лицо.

* * *

А если он тут умер? В этой пакости, а не в чистом морском рассоле, без фуфайки цвета ночного моря, промокшей насквозь и цепляющейся за кожу, холодной и тяжелой, как кольчуга, и никого, кто распознал бы ошибку?

* * *

Трапезы в садике, опрометью в дом раздеться, назавтра чайные чашки находятся в траве, полные дождя.

* * *

Тонкий бледный хло́пок Хелениной ночной сорочки, истертый до прозрачности от сна; слабая тень ее голых ног.

* * *

Юный солдатик, не больше чем в двух вытянутых руках от него, продолжал за ним наблюдать, ничего не говоря.

* * *

Тень свертывания и развертывания птицы, словно шелковый шарф на ветру, крылья против неба – как переворот страницы наизнанку, послание, передаваемое между ними.

* * *

Каким бдительным выглядел мертвый солдат, каким абсолютно, совершенно пробужденным.

II

Река Эск, Северный Йоркшир, 1920 год

Воскресное утро, колокола вызванивают вечность. Джон принудил себя к спокойствию. Хелена рядом с ним, плывет по реке сна, ее хлопчатая ночная сорочка задралась подмышки, вокруг нее расплылись волосы. Церковь в Халле, витражи растаяли и разжижились. Французы в Реймсе носят свои красные штаны как месть пруссакам. Французики, окопники. Могила длиной 450 миль.

* * *

Джон стоял в их кухоньке, словно потерялся. Хелене пришлось попросить его сесть. Вытянулась его хромая нога. Он протянул руку к свету, падавшему через стол. Как будто мог его взять, подумала она, как будто не мог ему поверить.

* * *

Поезд с грохотом мчался домой, вгрызаясь в грядущее; след его дыма – сожжение возможностей, шансов уже погашенных. С каждой стороны за каждым действием таится инертность, во всяком решении – иссушение инерцией. Страх так безустанно прицеплен к надежде, что трудно их различить.

* * *

Хелена начисто оскоблила картошку и морковку, нарубила их, ссыпала в кастрюльку. Невинная земля, из которой они оба родом.

Наполнила чайник и села рядом с Джоном. Взяла его за руку.

– Миссис Харви все еще живет по соседству? – спросил Джон.

– Да, – ответила она.

– Это ее Цыган тявкает? – спросил он.

– Да.

Она смотрела, как он вбирает эти сведения так, словно они указания, словно он спрашивал, как пройти.

* * *

От края Северного моря, что в двадцати милях, слабый гул достиг каменного уха, акустического зеркала, обращенного к морю. Мерный гуд авиамотора в двадцати милях. Предупреждение в пятнадцать драгоценных минут.

* * *

Некогда обладал он еще одной способностью, устойчивостью, которую осознал только сейчас, когда она пропала, незасекаемая, как прилив в реке; отец рассказывал ему о лодке, выглядевшей совершенно целой, когда тонула, сочась водой по всем швам. Незримо, как радиоволны и космические лучи, что проходят сквозь нас, как сейши и силы истории, что нас связывают, вылепливают наши предубеждения, сострадания, свободы, суждения; сожаленья одного поколения, переданные как надежды следующему, микробы и споры ограниченности и ожидания, которые вдыхаем мы из общественной атмосферы. Как птица, борющаяся с ветром, может выглядеть бездвижной.

* * *

В его первое воскресенье дома они поехали к Молк-Хоул. В ранней дымке меловые утесы походили на айсберги. Они понаблюдали за метелью птиц, моевки пожирали собственные вопросы, крики отзвуками раскатывались средь утесов. Джон держал Хелену за руку и ощущал печатку, что некогда принадлежала ее матери, волосинка золота, словно карандашная черта