Девушка с ножом - Одри Блейк

– От эфира дуреют, если вдохнуть совсем чуть-чуть. А от приличной дозы можно полностью утратить чувствительность. – Крофт протянул бутылку Дэниелу, и тот поднес ее к носу.

– Пахнет перезрелыми фруктами.

– Да, похоже на согревающие пастилки, – согласился профессор.

Дэниел отбросил целую кучу вопросов, оставив только самый важный:

– Когда она очнется?

– Фелан в Эдинбурге отключался на шесть минут. – Крофт взглянул на часы. – У нее идет уже девятая.

– Это опасно? – Дэниел еще раз пощупал пульс девушки.

– Не уверен. Возможна асфиксия, – нахмурился Крофт, и Гибсон поднес руку к губам Норы, чтобы проверить дыхание. Оно окутало пальцы успокаивающим теплом.

Какое-то едва заметное движение у ног заставило Дэниела вздрогнуть. Опустив взгляд, он увидел лохматое существо, неуклюже переваливающееся через его ботинок.

– Откуда тут собака? – спросил он.

Рука Норы совершенно неожиданно взлетела вверх, сжимаясь, и мужчины подпрыгнули, когда девушка тоненько вскрикнула. Щенок заскулил.

– Нора! Вам больно? – Дэниел взял ее за плечи крепкими руками. Девушка испуганно распахнула глаза и отпрянула, сдавленно вскрикнув. – Что вы с ней сделали? – рявкнул Гибсон на учителя.

– Лично я проснулся легко, как младенец, – заверил Крофт. – Нора, ты дома. Со мной. – Она задрожала, и Крофт склонился к ней. – Ты уснула. И больше ничего.

Через мгновение лицо у Норы расслабилось, а глаза впервые моргнули. Она пробормотала что-то неразборчивое и замолчала.

У Дэниела бешено заколотилось сердце.

– Нора! – позвал он снова, встретив ее непонимающий взгляд.

– Что случилось? – Девушка попыталась сесть, но Гибсон снова уложил ее.

– Вы понимаете, где находитесь?

– Да. – Теперь голос у нее стал совершенно нормальным, все следы ужаса сменились обычной растерянностью.

– Отлично! – воскликнул Крофт, хоть и несколько виновато. – Каким было твое первое ощущение после пробуждения? Почему ты испугалась?

Нора наморщила лоб и села.

– А я испугалась?

– Смертельно, – прошептал Дэниел.

Она задумчиво прикрыла глаза.

– Я помню только… может быть, темную комнату. Что-то на полу. Нет, не могу сказать. Сейчас уже все исчезло. – Она сосредоточенно зажмурилась, потом снова открыла глаза. – Значит, сработало? – спросила она.

– Сработало! – ликующе пропел Крофт.

– Дэниел, – произнесла девушка. Гибсон поймал ее встревоженный взгляд, когда она заговорила снова: – Вы вернулись.

– И, похоже, насовсем, – пробормотал он. – Когда я вошел, вы выглядели покойницей. – Ответа требовали сотни вопросов, но разум и тело Дэниела уже переполнились потрясениями и разочарованиями, полученными за день. Его имя на губах Норы стало последней каплей. Раньше она всегда называла его только доктором Гибсоном. Сейчас он разрывался между жаждой выяснить подробности и потребностью отдохнуть, но, как у всякого истинного ученого, любопытство взяло верх, затмив и усталость, и желание поспать. – Так что за безумие вы с доктором Крофтом тут затеяли? Я надеялся успеть сегодня ночью хоть немного вздремнуть.

Хорас фыркнул: он не одобрял слабаков, которые нуждаются в отдыхе.

– Клянусь, перспективы многообещающие. – Он снова взял ручку. – Нора, давай еще раз проверим твой пульс. Ты что-нибудь видела во сне, вспоминала?

– Что-то было, но сейчас вылетело из головы. И мне холодно.

Дэниел накинул ей на плечи чистую простыню.

– Незачем выступать подопытной мышкой и рисковать здоровьем.

– Пульс учащенный. И кожа немного бледная. Давай проверим слизистые. – Хорасу не нужно было говорить ей, что делать: Нора открыла рот и высунула язык, а он принялся осматривать внутреннюю поверхность щек. – Следующим будете, Гибсон?

– Вот уж вряд ли. Может, начнете с самого начала и расскажете мне, в чем дело?

– Справедливо. – Крофт спихнул со стола Нору и усадил туда толстого щенка. – Но проще показать.

Потребовались некоторые усилия, чтобы песик перестал жалобно скулить из-за резкого запаха и отчаянно бороться и погрузился в крепкий сон. Нора ощупывала собаку, стискивая лапы, чтобы проверить рефлексы, а Крофт измерял сердцебиение и ток крови. Позже Хораса наверняка упрекнут в пренебрежении, но сейчас кровообращение спящей собаки вызывало такой интерес, что отвлекаться было никак нельзя.

Дэниел и не подозревал, насколько сильно скучал по безумствам Грейт-Куин-стрит, пока не увидел, как Нора хватает доктора Крофта за рукав, не позволяя дергать спящую собаку за язык:

– Вы растянете уздечку!

Однако Хорас отмахнулся от девушки, заявив, что не может как следует осмотреть слизистые, пока она скачет вокруг, но в ожесточенной схватке Норе все же удалось заставить доктора отпустить собачий язык.

По телу Дэниела разлилось тепло, и он с трудом сдержал зарождающийся в груди хриплый смешок. После позора, который из-за него пришлось пережить родителям, и недельной переписки с ними, завершившейся бесплодными переговорами с Мэй, было чудесно провести ночь, реанимируя щенков плечом к плечу с незаурядной сироткой и блестящим безумным доктором. Возможно, просто-напросто действовали остаточные пары эфира, но Дэниел не мог представить лучшего общества, чем эта нелепая парочка, которая, накачав себя и собаку наркотиками, ведет подробные записи. Пока Нора фиксировала очередную деталь, Гибсон приподнял щенку веко и увидел, как зрачок сузился в свете лампы.

Глава 18

К счастью, никому из рядовых рабочих и обитателей Лондона не было ни малейшего дела до политических и научных драм, которые разыгрывались в коридорах больницы Святого Варфоломея или на страницах газет. Пациенты с обнадеживающей регулярностью толпились на ступеньках дома 43 по Грейт-Куин-стрит, надеясь излечиться от фурункулов, ожогов и бурситов. Первая пациентка, пришедшая после возвращения Гибсона, протянула ему перемотанную руку, которой не слишком удачно зацепилась за рыболовный крючок, и потребовала немедленно приниматься за дело. Дэниел готов был приветствовать ее поцелуем – если бы не редкие черные волоски, украшающие верхнюю губу посетительницы. С особым усердием и тщательностью он наложил ей два шва и, не взяв денег, отправил восвояси.

После этого поток страждущих сделался таким плотным, что отвлекаться стало некогда, и укол стыда или обиды пронзал Гибсона лишь раз в час или около того. Чаще всего совесть просыпалась вечером, когда ночных вызовов не было, а усталость пересиливала всякое желание писать или заниматься исследованиями. Дэниел запирался у себя в комнате и принимался перекладывать бумаги, чтобы любопытные в коридоре думали, будто он усердно работает, а не роняет слезы над старыми письмами Мэй.

В них она хотя бы изображала влюбленную и писала нежные слова. Милый, родной, единственный, ненаглядный… Теперь ее письма не должны его волновать, к тому же она просила их вернуть. Боже праведный, да он сейчас все отдал бы за одно-единственное ласковое словечко от Мэй…

Дэниел посмотрел через окно на искривленное дерево, растопырившееся в саду за домом, и громко вздохнул, заглушая