Повесть о самурае - Дмитрий Иванович Богуцкий

– Славлю Будду Амида, –  произнес Итиро, кланяясь святилищу, перед тем как взвалить ящик на спину. Почтителен.

За три следующих дня мы прошли от Камбары до Нумадзу, где над «полем тысячи сосен» в тени горы Аитака расположилась очередная станция.

Рядом шли новые люди, прежние запомнившиеся лица мне не попадались. Это немного успокаивало.

– А ты сам откуда родом, Итиро?

– Из самой Осаки. А дед мой был родом из Ёсино.

– Братья есть?

– Есть, конечно. И сестры. Младшие.

– Понятно…

Все это время я наблюдал за ним. Моему беспокойству не за что было уцепиться. В Осаке я никогда не бывал и подловить на неточностях не мог. Он был даже где-то образован, знал больше, чем просто счет, учился, похоже, письму и чтению по «Пятикнижию», как нынче заведено в торговых семьях, алчущих таким образом поднять статус бесславного ничтожества своего сословия. Но ничего необычного или исключительного. Ел он то, что я покупал. На тяжесть больше не жаловался. В Эдо собирался проводить меня до усадьбы нашего князя – а затем идти с отчетом в отделение дома Едоя в районе Канда.

В других обстоятельствах из него мог бы получиться неплохой пехотинец, крепкий и исполнительный.

Мы шли себе и шли. Я совершенно оправился после того ночного перехода, и ожоги под коленями после прижигания начали заживать.

Все это время Фудзи незаметно надвигалась на нас, занимая все больше места, блистая понемногу менявшей форму снежной шапкой, поражая в разное время дня удивительным ходом облаков вокруг вершины, а потом так же незаметно начала удаляться. Мы приближались к Эдо.

Впереди лежал перевал Хаконэ. И застава на перевале, которую очень непросто преодолеть.

Глава 15

Встречи на перевале Хаконэ

Застава на перевале Хаконэ, на самом гребне большие ворота, длинная ограда и стража, присматривающая за тем, чтобы ее никто не попытался обойти. Заставу эту очень сложно преодолеть, очередь желающих пройти выстраивается с самого утра, придется ждать. Ханосукэ, когда был жив еще, помню, жаловался, что терял на этой заставе и день, и два. Страже на перевале нет дела до срочных нужд путников. Их дело досматривать всех – особенно приличных женщин.

Ханосукэ рассказывал, что по случаю вступления в должность нового сёгуна как-то ее собирались то ли упразднить, то ли упростить проход, но после заговора Юи Сосэцу все оставили как было. Все же недостаточно спокойно в Поднебесной, и это так…

У Ханосукэ был пропуск на доставку ящика, а меня если остановят и пристрастно досмотрят, то могут ящик отобрать. Но я все же постараюсь пройти, не должен я привлечь особого внимания.

Ханосукэ хладнокровно прошел бы в начало очереди, невзирая на тихое осуждение нижестоящих, пропуская, конечно, вперед тех, кто выше по положению. Именно поэтому мы с Итиро скромно встали в конец очереди, как все, –  чтобы не вызывать возбуждения и не выделяться. Мы простые скромные путники, так ведь оно и есть.

Итиро устало скинул с плеч ящик, упал на него, вытащил из чехла на поясе трубочку, деревянный ящичек с мелко нарезанным табаком и принялся не спеша, с намерением провести за этим занятием как можно больше времени, набивать им трубку. Да, встали мы тут надолго.

Я оставил его отдыхать на ящике, прошел вдоль очереди посмотреть, что там и как. Распахнутые ворота заставы в бамбуковом частоколе ограды, куда уходила очередь, были неблизко. Перед нами было человек сто. Когда я вернулся, за нами уже стояли. Десяток молодых крестьянских девиц разного возраста с дорожными узелками и бодрый купчишка с крепким напарником – присматривать за товаром. Девицы как девицы… болтливые. Итиро, закинув голую ногу на ногу, курил, задумчиво озирая устраивавшихся на краю дороги девушек.

– Куда их столько? –  произнес я. –  В Ёсивара пополнение, что ли?

– Да нет, –  кратко произнес Итиро. –  Этих просто под мост. Или в бани. Или по чайным домам. Может, какой и повезет, если талант есть. А может, и не повезет, даже если есть.

Он был слишком угрюм, чтобы мне захотелось продолжать расспросы. Вряд ли у него из семьи кого-то продавали в публичные дома. Но кто знает, что у него в прошлом…

Старик с кукольным театром на груди, стоявший пред нами, почувствовал момент, выкатился к девицам, завел теплый разговор. И вот мы уже все смотрим смешную историю о проделках мелкого негодяя Дансити, купец, в общем, тоже доволен – нет ничего хуже в пути угрюмых девиц, народ тоже смотрит и просто радуется, а кукольник соберет себе сегодня на ночлег – я ему после медный дзэни тоже кинул.

Потом позади нас в хвосте выстроившейся очереди раздались крики, громкие команды, поднялась пыль. Стал слышен шум множества ног, поднялись над пригорком слабо трепыхавшиеся в теплом безветрии боевые флаги.

Всеобщий тихий стон прокатился по очереди – это был княжеский поезд.

Поезд удельного князя.

Когда они проходили мимо – знаменосцы, всадники, пехотинцы, носильщики паланкинов, сокольничие, копьеносцы, –  люди по краям дороги валились наземь в низком почтительном поклоне. Итиро уже стоял на земле на коленях рядом с ящиком, согнутый в низком поклоне, как прочие, я согнулся в приличном поясном поклоне – чужой князь все-таки. Из «ближних», судя по гербам на проплывавших мимо рукавах. Кланялся я, видимо, достаточно почтительно – а может, им было уже все равно, устали, и никто не обратил на меня внимания.

Передовой отряд достиг ворот. Вся колонна встала, хвост как раз напротив нас. Там, впереди, отгоняли простой люд от ворот, слуги ставили принесенные с собой бамбуковые рогатки – удерживать посторонних в отдалении от драгоценной персоны владетельного князя.

Вот вышел начальник заставы, кланяется княжескому вестнику, принимает бумаги, показывает, куда ставить носилки, поезд втягивается в ворота заставы, ближе к домам, в которых расположены путевые чиновники и гарнизон.

Тем временем поезд готовили к досмотру. Из домов высыпали стражники, шли с достоинством чиновники Ставки. Ну, сейчас растрясут господина не нашего князя…

Когда-то княжеское заложничество в столице сёгуна было выражением искренних чувств, верноподданничества. Выражением доверия, чистоты помыслов и единства перед лицом врага. Теперь, после новых указов Ставки, это стало обязанностью. Год князь и его семья живут в столице под присмотром, потом князь на год может вернуться в свои владения, проверить дела, навести порядок, а на следующий год обратно – семья-то в столице. Жена, дети. Вернешься, куда денешься, и остережешься замышлять что-то по дороге…